ГРЕГОРИ АНТИМОНИ: Здравствуйте, уважаемые телезрители. Это программа «Час интервью». Я Грегори Антимони, и сегодня с большим удовольствием представляю мою гостью — Елену Макарову. Думаю, в течение нашего разговора вы узнаете о ней много интересного и, возможно, неожиданного.
Давайте исходить из того, что большинство наших зрителей вас знают не очень хорошо. Может быть, начнём с самопредставления. Про ваше детство я почти ничего не нашёл — если вы начнёте с него, будет очень хорошо.

​

ЕЛЕНА МАКАРОВА: У меня есть книжка «Цаца заморская», которая уже выдержала третье издание. Там всё про детство, но не про то детство, о котором я могу сейчас рассказать.

Я родилась в Баку. И у меня было две стороны становления. В Баку жила моя мама — поэтесса Инна Леснянская, о ней мы, наверное, ещё будем говорить. Мой папа — поэт Григорий Корин, о нём я тоже скажу пару слов.
И вся мамина семья, все родственники, были в ГУЛАГе. Они были первыми революционерами Азербайджана — большевики, все посажены, мало кто вернулся.

Мне было года четыре или пять, когда я услышала, что «наши возвращаются». Это был 1956 год. На самом деле никто не вернулся, но в семье было дикое напряжение: что вернётся тётя Таева, что вернётся дядя Сёма, что вернётся ещё кто-то. Никто не вернулся.
Для меня это был страшный пазл — куда делись эти люди.

Я пошла спросить у дяди, который был учителем истории Азербайджана:
— Дядя, куда делись все эти люди?
Он сказал:
— Если ты будешь задавать такие вопросы, твоих родителей посадят.

И где-то с пяти лет у меня возникло странное мироощущение: что кто-то возвращается, а кто-то — нет. Например, мой папа вернулся с войны, с контузией. У очень многих детей в нашем первом классе отцы либо погибли, либо вернулись калеками — хромали, были больны. Это казалось нормальным.
Ненормальным было другое: что кого-то куда-то забрали — и он должен вернуться. Вот это было ненормально, и над этим я всё время думала.

В первом классе, когда принимали в октябрята и сказали, что наш дедушка — Ленин, я подняла руку и сказала, что моего дедушку зовут Шаби Перцевич Коренберг. Меня не приняли в октябрята. Потом не приняли в пионеры.

Из Баку меня в десять лет папа перевёз в Москву — мама тогда училась в Литинституте. Папа ревновал и забрал меня. Это было 18 октября, в день моего рождения. Я это отлично помню: шапка с завязками, поезд, Москва.

Нас повезли принимать в пионеры к паровозу Ленина на Павелецком вокзале. Вожатая сказала:
— Если кто-то дотронется до святого поезда, того не примут в пионеры.
Первое, что я сделала, — подошла и дотронулась.

Рядом шла женщина с сумками и сказала:
— Вот дрянь подрастёт — и на мавзолей плюнет.

Меня не приняли в пионеры. Потом в интернате мне устроили «тёмную», меня чуть не задушили. После этого папа забрал меня оттуда, и я полгода не разговаривала. В комсомол меня тоже не приняли — потому что не приняли в предыдущие инстанции.

В 1967 году папа подружился с переводчицей с чешского языка Милушей Очадликовой, позже Задорожиловой. Она сказала ему:
— Гриша, приезжай к нам. У нас Пражская весна. Ты должен увидеть свободу.

И мы поехали. Тогда это было удивительно легко. Папа пропадал на диссидентских встречах — с Гавелом и другими. А мне приставили Яна Палаха. Он должен был ходить со мной по кафе, потому что я любила рисовать, а разговаривать по-русски было нельзя. Скажешь слово — кричат: «Наташа, го хом».

Он просто следил, чтобы меня никто не обидел, а я рисовала.

Потом мы вернулись. Папа сказал, что если мы останемся, маму посадят. Мне было семнадцать лет. Я договорилась с каким-то югославом, что он перевезёт меня в багажнике машины, и что я больше никогда не вернусь в страну, чьи танки пришли в Прагу.
Но папа сказал:
— Нет, мы должны вернуться.

Когда мы вернулись, мама уже ушла к Семёну Липкину. Её не посадили. Я осталась с папой. Он начал страшно пить — и из-за Праги, и из-за того, что остался без мамы.

В десятом классе к нам пришёл человек и стал объяснять, как хорошо, что наши танки вошли в Прагу, потому что иначе туда пришли бы капиталисты. Я встала и сказала:
— Вы лжёте. Я там была. Я всё видела.

Я рассказала про старуху, пережившую Терезин и Освенцим. Она каждый раз стучалась и спрашивала:
— Это русские или немцы?
— Русские.
— Ой, как хорошо.

Из таких лоскутков у меня складывалась картина мира, которая меня мало радовала.

Я написала первую повесть в шестнадцать лет — сейчас её переиздают, а тогда её запретили. Я написала «Дневник из Праги». Показала Залыгину. Он сказал:
— Иди домой и сожги.

​

ЕЛЕНА МАКАРОВА:
Это был момент, когда я поняла, что всё просто закрыто. Возможностей нет. Была возможность писать — за это меня никто не сажал. И была возможность заниматься скульптурой, которой я занималась уже давно.

Я лепила с детства — в больницах, в интернатах. Всё складывалось в холодильники, и когда приезжал папа, содержимое холодильников ему отдавали. Так что у меня был большой опыт лепки.

Был такой художник мирового уровня — Николай Николаевич Жуков, который много раз рисовал Ленина. Мама обратилась к нему — он нарисовал три её портрета — и сказала, что у неё очень талантливая дочка, может быть, её стоит как-то определить.

Представьте коридор Литинститута: запах, стены, выкрашенные зелёной краской. По коридору идёт человек в роскошной шубе, в лисьей шапке, заходит в маленькую комнату, где жила мама, и говорит:
«Ну и где ваши скульптуры, мама?»
«Вот они, такие маленькие лепки».
Он говорит: «На монументальное она не тянет».
Мама отвечает: «Может быть, она тянет на другое. Посмотрите, как она хорошо лепит».
Он сказал: «Я устрою её в Суриковскую художественную школу, но думаю, что она там не продержится больше двух месяцев».
Повернулся и ушёл.

Меня устроили в Суриковскую школу через Жукова. Но как только началась история с фамилией Коренберг — фамилией, которую я носила до замужества с Сергеем Макаровым, — эту Коренберг там очень быстро «проработали». Я помню, как во время задания лепить череп мне в него засунули винтики и гайки. Я лепила бесконечно и поняла, что это тоже не мой путь к победе.

Потом я поступила в Суриковский институт вольнослушателем, потому что у меня были очень хорошие оценки по лепке и очень плохие — по рисунку. Я действительно не любила рисовать. Побыла там недолго. Я помню, что там я была какой-то замедленной — хотя на самом деле я не медленная, но там что-то меня тормозило.

Нужно было лепить фигуру в рост, делать металлический каркас — крюк на крюк, сплошное железо. Я сделала каркас и лепила двадцать четыре часа подряд. В итоге скульптура осела, и крюк вылез наружу. Получился какой-то жуткий, неприятный «повешенный» молодой человек.

Я пошла жаловаться Эрнсту Неизвестному, у которого я работала, делая восковые рельефы по его рисункам. Эрнст сказал:
«Я учился в этом институте. У меня уходило на лепку натуры семь часов. Потом я вынимал из неё всё лишнее, делал пустоты и лепил свои любимые формы внутри. А перед комиссией всё залепливалось обратно, и скульптура выглядела как новая. А ты вместо того, чтобы ускорить ритм лепки, ходишь и жалуешься. Конечно, они идиоты, надо просто работать».

Такая работа мне тоже не нравилась, потому что мне были близки средневековые скульптуры — где движение остановлено. Рука поднята — и замерла. А здесь всё требовалось делать монументально, без единой «дырки», как будто мы камнерезы. В общем, оттуда я тоже ушла.

Я работала. Потом вышла замуж за сказочника Сергея Макарова — тогда он ещё не был сказочником, а был просто образованным человеком с ясной головой. У меня родилось двое детей. И дальше я стала думать, что мне делать с собой.

Я пошла преподавать лепку маленьким детям. Вот, собственно, таким был мой путь.