​ГРЕГОРИ: Здравствуйте, уважаемые телезрители. Это программа «Час интервью». Я — Грегори Антимони, и с большим удовольствием представляю моего сегодняшнего гостя. Его зовут Сергей Гранкин. Он — военный корреспондент Девятого канала израильского телевидения. Я всё правильно сказал?

СЕРГЕЙ: Да, всё абсолютно верно.

ГРЕГОРИ: Я думал, что это государственный канал, и хотел спросить вас, чем в Израиле отличается государственное телевидение от телевидения, находящегося в частных руках. Но, как я сейчас выяснил, разговаривая с вами, это не государственный, а частный канал. Соответственно, там, наверное, иная система оценок и ограничений.

СЕРГЕЙ: Тем не менее, ответ на этот вопрос у меня, конечно, есть. На государственном канале я бывал не раз — это Одиннадцатый канал в Израиле. Здорово… лучше кормят.
Ну или простой пример. Я выезжаю на съёмку, скажем, на границу с Газой. Я сам нахожу место, я — продюсер, сам решаю, что снимать, то есть я — режиссёр. Я ставлю камеру и снимаю — значит, я оператор. Я выставляю звук, свет, налаживаю спутниковую связь — я ещё и техник. Ну и, разумеется, водитель.
Потом я встаю перед камерой и, наконец, на какое-то время становлюсь военным корреспондентом Девятого канала.
А рядом — ребята с Одиннадцатого канала: пять человек в команде. Каждый выполняет только свою функцию. И по-другому нельзя — у них профсоюз. Даже если каждый телевизионщик в принципе умеет и камеру поставить, и звук наладить, профсоюз этого не разрешает.

На Одиннадцатом канале есть абсолютно удивительная вещь — я там был внутри, и это, в общем, многое говорит об эффективности государственных СМИ. Когда-то телевидение снимали на киноплёнку, причём в Израиле это было сравнительно недавно — чуть ли не в восьмидесятые годы. И коробки…

ГРЕГОРИ: Это было ещё до бетакамов…

СЕРГЕЙ: Да. Коробки с плёнкой, 35-миллиметровые, весят немало. И профсоюз добился того, чтобы монтажёры их не таскали — в основном это были женщины, они надрывались. В итоге наняли специального человека, который носил эти коробки. И он, кстати, до сих пор работает на Одиннадцатом канале.
Теперь оператор приезжает, вытаскивает симку или флешку, отдаёт этому человеку — и тот несёт её в монтажку. А если этот человек на обеде или на перекуре, флешка никуда не едет. Соответственно, новости немного задерживаются. Но это государство — против него не попрёшь.

ГРЕГОРИ: Хорошо. А раз мы с вами встретились в такие радостные дни для Израиля — и не только для Израиля, — скажите: как вы… ну, естественно, все рады, в том числе и вы, возвращению…

СЕРГЕЙ: В принципе — да, конечно. Я настолько рад, что хочется пошутить: а где же я теперь харчеваться буду как военный корреспондент? Война закончилась, все враги разбиты — нужно искать другую профессию.
Но, к сожалению, это действительно шутка. Врагов у Израиля по-прежнему хватает, и, боюсь, до конца жизни мне вполне хватит военных сюжетов. Не всё закончилось, но очень многое закончилось. Это действительно великая победа.

ГРЕГОРИ: Согласен.

​

Фрагмент из программы Сергея Гранкина: Израиль ликует. Два года ожиданий, отчаяния и надежды позади. Все двадцать живых заложников вернулись домой. Освобождение, вызвавшее неописуемые эмоции, стало возможным благодаря соглашению об обмене заложников на палестинских заключённых. Посредниками выступили Египет и Катар, однако ключевую роль сыграли Соединённые Штаты и лично Дональд Трамп. Люди, собравшиеся на площади, не скрывают эмоций.

​

ГРЕГОРИ: А вы это реально считаете победой?

СЕРГЕЙ: Конечно. Да, безусловно. Это победа прежде всего психологическая, моральная. Израиль победил сам себя — он перешагнул через те границы, которые долгое время сам себе выстраивал.

Понятно, что Газу мы могли разнести в дребезги и пять лет назад, и в 2014 году, во время операции «Несокрушимая скала», и в 2008-м, во время первой операции против Газы, и в 2007-м — сразу после переворота ХАМАСа. Но мы этого не делали, потому что существовала робкая надежда. Я, кстати, отчасти тоже её разделял: что волка можно прикормить, приручить, и что это обойдётся дешевле, чем война — и в финансовом смысле, и психологически. Убивать людей никто не хочет.

Но Израиль сделал этот шаг. И за это, конечно, не то чтобы «спасибо» ХАМАСу, но после 7 октября очень многое изменилось — прежде всего в головах.

Раньше у нас, как считалось, были перемирия. На самом деле это была худна. Худна — арабское слово, означающее временное перемирие для того, чтобы накопить силы и снова напасть на врага. Этим термином активно пользовался Арафат, им же пользовался и ХАМАС. Мы всё время заключали худну — и после этого боялись даже затвор передёрнуть: чтобы, не дай бог, не нарушить, не быть обвинёнными и не спровоцировать возобновление огня.

Про Газу пока, наверное, говорить рано — там живой процесс, мы видим, как всё меняется буквально каждый день. Зато есть показательный пример Ливана. Уже девять месяцев действует перемирие. Израиль удерживает пять форпостов на ливанской территории. За это время ликвидировано около 250 боевиков, включая подразделение «Радван» — спецназ «Хизбаллы», а также политическое и экономическое руководство организации, в том числе за пределами Южного Ливана: в Баальбеке, долине Бекаа и даже в Бейруте. Удары по Бейруту — это и есть так называемое активное перемирие.

И это совершенно другое ощущение. Мы контролируем ситуацию, мы решаем, как она будет развиваться. Мы не можем диктовать условия ливанскому правительству, но мы — активный участник этой игры. И израильское давление имеет реальное влияние и значение.

Впервые в истории ливанский парламент проголосовал за продление перемирия — это произошло пару месяцев назад. При том что и «Амаль», старая шиитская организация, и «Хизбалла» — более новая, но крайне агрессивная структура — покинули зал заседаний. Обычно в таких случаях парламентская работа просто останавливалась: если «Хизбалла» против, голосовать бессмысленно — оружия у неё больше, чем у ливанской армии.

Но ситуация изменилась. Несмотря на жёсткую позицию Израиля, постоянные удары и взрывы, в том числе в Бейруте, парламент пошёл на продление мира. Есть серьёзная надежда, что в том или ином виде похожий сценарий возможен и в Газе.

Но важнее другое. Мы всегда знали — и давно это знали, — что на Ближнем Востоке, помимо общечеловеческих ценностей, которые в Израиле, кстати, сохранились и которые разделяет большинство солдат, право сильного играет ключевую роль. И мы эту силу продемонстрировали.

Я военный корреспондент, я видел многое. Но история с пейджерами — это был, не побоюсь слова, восторг.

​

Фрагмент из программы Сергея Гранкина

Бейрут, 17 сентября. В городе одновременно раздаётся серия взрывов. Это продолжается в Ливане два дня подряд. Среди пострадавших — боевики «Хизбаллы». Более трёх тысяч раненых.
Но что привело к такому неожиданному и массовому эффекту? Оказывается, обычные гаджеты для получения сообщений — пейджеры, знакомые нам ещё с девяностых. Ими активно пользовались боевики «Хизбаллы». Но как удалось незаметно подменить пять тысяч пейджеров? Возьмут ли на вооружение этот уникальный способ массовой нейтрализации противника другие?

 

СЕРГЕЙ: История с рациями… А через день после этого всё превратилось в какую-то кинокомедию. В Ливане начали выбрасывать утюги и электрочайники — люди стали бояться любых электроприборов.
А первый день удара по Ирану, когда всё военное руководство было уничтожено с помощью Telegram-канала, созданного «Моссадом», — это вообще очень красивый детектив. Это невероятно. Если бы я увидел такое в кино, я бы сказал: «Да ну, перебор, хватит уже».
Кстати, есть израильский сериал, всем рекомендую, — «Тегеран». Съёмки последнего сезона остановили просто потому, что реальность оказалась на порядок круче фантазии сценаристов.

​

Фрагмент из программы Сергея Гранкина (цитата из сериала):
«Нас ищет половина стражи. У тебя не выйдет. Ты отличный агент. Ты заплатила ужасную цену, но всё не напрасно. Мы ведём очень большую игру. Кто вас прислал? Верь мне. Эта операция строго засекречена. Его придётся убрать».

​

СЕРГЕЙ: Когда изменилась психология, оказалось, что возможно всё. Можно ударить по Дохе, по Катару. Формально — вроде бы они нам ничего плохого не сделали. Но никто не извинился за убитого полицейского, а это крайне неприятно. Его мы убили случайно, а остальных — не случайно. Им просто чётко дали понять: вы нигде не скроетесь, вы под прицелом, и лучше подписывать.

Невозможно было поверить, что силой, военным давлением удастся спасти этих двадцать человек. В это никто не верил. И я скажу прямо: я журналист. Моя задача — искать ошибки, просчёты, критиковать власть. Потому что журналист, который хвалит власть, — это пропагандист.

Как бы я ни относился к Нетаньяху и его правительству, я всегда обязан в первую очередь искать их просчёты. Но как объективный журналист я должен признать: впервые за мою карьеру — а я уже тридцать пять лет военный журналист — политик сказал и сделал то, что обещал. Это поразительно. Казалось бы, вещь тривиальная, но я не могу привести ни одного другого примера, когда политик действительно выполнил обещание.

Два года назад Нетаньяху сказал: «Мы силой освободим всех заложников и силой сломаем ХАМАС». Сегодня идут споры — это естественно, еврейское катастрофическое сознание всегда найдёт скептиков: «Не весь ХАМАС добили, что-то осталось». Во-первых, стопроцентного результата не бывает. Во-вторых, сам факт спасения 13 октября войдёт в историю — не только израильскую, но и мировую. Это настоящий перелом.

Всегда говорили, что партизан невозможно победить. Можно выиграть у регулярной армии, но с партизанами справиться нельзя. Это, казалось бы, подтверждали Вьетнам, Афганистан, Ливия и многие другие войны. Даже самой мощной армии — американской, например, — это не удавалось. А Израилю удалось.

Это, во-первых, гордость. А во-вторых, сейчас будут переписываться учебники всех военных академий мира. Произошёл перелом в мировой военной стратегии. Я уже не говорю о «мелочах» — например, о том, что Израиль выиграл первый раунд «Звёздных войн». Мало кто заметил, но мы сбили ракету в космосе — первыми в мире. И это действительно очень круто. А любой фанат скажет вам: выиграть «Звёздные войны» — задача не из простых.

ГРЕГОРИ: Скажите, какую роль в этой победе сыграл Трамп?

СЕРГЕЙ: Мы были очень близки к катастрофе. Биби Нетаньяху — премьер-министр Израиля, для тех из наших зрителей, кто вдруг этого не знает, хотя я сомневаюсь, что такие есть.

ГРЕГОРИ: Кстати, вы обратили внимание, как его называют? В Кнессете все говорят просто — Биби.

СЕРГЕЙ: Да, мы тоже его так называем. Это очень по-израильски — тепло, по-домашнему.
Мне кажется, он повёл себя как азартный игрок в казино: было красное и чёрное, и он взял все фишки и поставил на один цвет.

Это был критический момент — как раз на исходе администрации Байдена. Первый год войны был чрезвычайно тяжёлым. Тогда военная цензура просила меня не рассказывать многих деталей, но сейчас уже можно.

В Израиле находился американский склад стратегических и тактических вооружений. С США была договорённость: если в экстренной ситуации нам понадобится это оружие, мы можем им воспользоваться, а затем, разумеется, компенсировать. Но в 2022 году весь этот склад в полном объёме был отправлен в Украину.

В результате мы остались без снарядов, без ракет, без резервов — и при этом оказались втянуты в одну из самых сложных войн в нашей истории. Артиллеристы использовали снаряды времён войны Судного дня 1973 года. Они были неточными. Орудия выдерживали по двадцать–тридцать выстрелов, после чего приходилось менять стволы. Стволы тоже быстро заканчивались.

Высокоточных ракет и авиабомб было всего несколько сотен — фактически запас на пару недель активных боевых действий. Именно поэтому в первой фазе сухопутного наступления, начавшегося в ноябре 2023 года, у нас были такие потери: полноценной поддержки с воздуха просто не существовало.

Тяжёлые бомбы применялись, они частично помогали, но приводили к слишком большому числу жертв среди гражданских — пусть и «гражданских» в кавычках, но всё же не прямых комбатантов. Поэтому использовать их широко было невозможно.

Основным артиллерийским оружием батальонного наступления стали миномёты. Миномёты — отличное оружие. Мы создали новые системы, впервые применённые в 2023 году. Они называются «Осиное жало» — это самонаводящаяся мина, траекторию которой можно корректировать в полёте. Она бьёт невероятно точно, но на дистанции километр–полтора, максимум два. Держать под огневым контролем всю Газу мы не могли.

И тогда Байден сказал: «Если вы войдёте в Рафиах, мы остановим поставки высокоточных авиабомб». При том что по договору США были обязаны их поставить — не по новому контракту, а в рамках старого соглашения, существовавшего много лет. Фактически речь шла о компенсации за тот арсенал, который был вывезен в Украину.

Но Байден сказал: нет, если вы войдёте в Рафиах — поставки прекращаются. Ответов было два. Один из генералов, не сам Биби, но, очевидно, с его согласия, сказал: «Хорошо. Если не будет высокоточных боеприпасов, мы будем использовать низкоточные. Но тогда каждый погибший из-за этого будет на совести Америки». В разгар предвыборной кампании это прозвучало очень жёстко.

И израильская армия вошла в Рафиах.

​

Фрагмент из программы Сергея Гранкина:
«Сегодня Израиль сражается на передовой линии цивилизации. Я обращаюсь к Америке: дайте нам инструменты быстрее — и мы закончим работу быстрее. Война в Газе может закончиться завтра, если ХАМАС сдастся, сложит оружие и вернёт всех заложников. Но если этого не произойдёт, Израиль будет сражаться до тех пор, пока мы не уничтожим военный потенциал ХАМАСа, его власть в Газе и не вернём всех наших заложников домой».

​

ГРЕГОРИ: Ну, я бы сказал, что если взвесить всё оставшееся человечество, то не все, наверное, так считают.

СЕРГЕЙ: Конечно, нет. Конечно, нет. Просто Трамп до них ещё не добрался. Он поможет Украине, и, я надеюсь, лет через пять украинский журналист, сидя на моём месте, произнесёт примерно тот же самый текст.
Потому что мы, по крайней мере, видим: у него искренние намерения, он действительно пытается добиться мира во многих регионах. Да, пока у него не очень получается с Украиной, и ситуация с Путиным выглядит не до конца понятной и вменяемой. Но я для себя это объясняю просто: нельзя объять необъятное.

Настолько высокой была концентрация задач и количество решений, которые необходимо было принять по Ближнему Востоку, что после встречи на Аляске он, по сути, упустил украинскую тему и свои прежние обещания. Но Ближний Восток уже никогда не будет прежним. Он — реальный демиург. Он преобразовал мир.
Мы привыкли думать, что такое под силу только божественным силам. Оказывается, нет — это в руках человека. Нужно очень захотеть, найти правильный момент, правильного союзника, в нужное время и в нужном месте. Как говорится: дайте мне точку опоры — и я переверну Землю. Похоже, у него была эта точка опоры.

А сейчас я уверен: на волне этого невероятного успеха следующим ходом будет Украина. Я очень на это надеюсь. Я был там, я снимал эту войну. У меня крайне тяжёлые впечатления, я видел очень многое, и это до сих пор болит — и в душе, и в сердце.

Я не россиянин, к счастью. Мой адрес — не дом и не улица, мой адрес — Советский Союз. Я уехал из Советского Союза, но всё-таки выехал из Питера. И в каком-то смысле Российская Федерация… я не скажу, что чувствую за неё ответственность, но мне ужасно неприятно, что русский язык стал языком этого режима, что из-за этих людей в Одессе сносят памятник Пушкину — всё это крайне неприятно.

Единственное моё «оправдание» — я получил награду от Путина: запрет на въезд в Россию на 50 лет. За мои украинские съёмки. Я посчитал — ближайший визит в мой любимый Питер возможен, когда мне будет 103 года. Так что, можно сказать, всё честно.

ГРЕГОРИ: Понятно. Ну, хорошая награда, в общем. Но раз вы уже затронули эту тему, давайте я подниму вместе с вами вопрос, который меня давно волнует. Я спрашивал практически всех приезжающих сюда израильтян: почему такие сложные отношения между Израилем и Украиной? И никто не мог ответить. Никто — включая даже Сергея Ауслендера. Сколько ни было разговоров о помощи, просьб — всё время следовали отказы.

СЕРГЕЙ: Ну, Зеленский недавно сказал спасибо Израилю за «Пэтриоты», которые Израиль поставил. То есть какие-то поставки всё-таки были.
Я вообще себя называю «микрофоном с ножками» — что-то вроде чукчи: что вижу, то пою. Я стараюсь, находясь в поле, не анализировать и не обобщать, а просто рассказывать зрителям то, что увидел. А дальше — дело каждого: анализировать, делать выводы, соглашаться или нет.

Что я увидел в Украине, когда приехал туда 26 февраля 2022 года, на второй день войны? Я довольно быстро добрался и увидел удивительную картину. К этому времени мой близкий друг и однокурсник по Иерусалимскому университету, Миша Бродский, посол Израиля в Украине, уже организовал работу консульской службы.

Он сам находился в Польше, на границе. И на каждом украинском пограничном переходе — а их десятки — стоял израильский консул. Я объясню, почему это важно. Первое, что видели беженцы, выходя из Украины, — это израильский флаг.

Разумеется, в первую очередь консулы помогали израильтянам и евреям. Но израильтяне, работавшие, например, во Львове — в хай-тек компаниях, совместных израильско-украинских проектах — сделали невероятное. Я не знаю, как именно, кого нужно было уговорить и какие усилия приложить, но в этом хаосе работала система.

Уже на второй день войны автобусы с беженцами выезжали из Львова. Поезда были забиты, на границе — очереди по 15 километров. Израильские автобусы в сопровождении полиции или армии проходили без очереди и пересекали границу.

Почему это важно? Не только потому, что вывозили евреев, хотя и это само по себе важно. Любой член еврейской общины, любой израильтянин мог посадить в автобус неограниченное количество своих украинских друзей и соседей — это принципиально.

Первая волонтёрская кухня на украинско-польской границе была организована израильтянами из Ришон-ле-Циона. Макс Бабицкий, вице-мэр Ришона, собрал команду, привёз волонтёров — и они начали работать.

Это были первые дни. Полный хаос. Сами украинцы не до конца понимали, что происходит. Израильтяне же привыкли реагировать быстро. У меня есть репортажи с этих дней — они есть на моём YouTube-канале, можно посмотреть. Это не слова — это всё снято.

​

Фрагмент из программы Сергея Гранкина

Я завтра буду делать репортаж на Львовском вокзале. Там скопились десятки тысяч людей. Люди спят в подземных переходах, на перронах. В здание вокзала физически невозможно войти — оно превратилось в огромное общежитие.
Многие сегодня будут ночевать во Львове прямо на улице, потому что снять жильё — найти место в гостинице, хостеле, где угодно — просто невозможно. Если у тебя нет знакомых, а у меня, к счастью, они были, ты остаёшься на улице. Мы встречали людей, которые в отчаянии спрашивали: «Что делать? Куда деваться?»

Вы видите — пар идёт изо рта. Вчера ночью шёл снег, было чуть холоднее, но и сейчас температура около нуля, и она будет снижаться. Будет минус. Как люди с детьми проведут эту ночь на улице — сказать трудно. Ситуация крайне тяжёлая, и во Львове тоже. Хотя сегодня здесь, по крайней мере, не стреляли. Стреляли вчера.

​

СЕРГЕЙ: И всё это, конечно, вызывало невероятное уважение. А дальше я увидел вещи уже совершенно запредельные. Например, в Польше — опять же, где-то рядом с Мишей Бродским. Я не буду говорить подробностей, чтобы, не дай бог, не подставить дипломата.
Но в соседней комнате сидел отряд — знаете, как будто из сериала «Фауда». Очень похожие: по выражению лиц, по повадкам, по походке. Этих израильских «волков» видно сразу. Они формировали группы, переходили через линию фронта — тогда она была абсолютно нестабильной — и вытаскивали людей по конкретным запросам.

Вытаскивали в основном евреев, израильтян, но если было необходимо, забирали и соседей. Просто об этом никто особо не рассказывает.

Госпиталь появился уже примерно через месяц — это было сильно позже. Кстати, он находился во Львовской области и не имел никакого отношения к Умани. Это был полевой госпиталь.
А затем в Краков прилетело несколько самолётов с полноценным израильским медицинским оборудованием, которое установили уже в обычных больницах. Не было необходимости продолжать работать в палатках.

Сегодня практически каждая украинская больница — в какой-то степени израильский госпиталь. Это важно понимать. Тот первый госпиталь был, по сути, стартапом: посмотрели, что нужно, чем болеют люди, каких специалистов не хватает. Так работает израильская военно-полевая медицина.
А затем начались прямые адресные поставки в конкретные больницы. Поэтому, повторю ещё раз, в Украине до сих пор работают сотни израильских медицинских программ, и израильские специалисты продолжают помогать.

Я лично врачей не знаю, но могу привести пример. Гриша Тамар — мой близкий друг, мы знакомы уже 35 лет. Он ездил в Украину и обучал военных фельдшеров. Он — капитан медицинской службы израильской армии. Это была частная инициатива. Никто ему это не оплачивал.
И никто не говорит, что это были какие-то государственные действия — на уровне официальных дипломатических заявлений этого не существовало.

По понятным причинам в Сирии тогда стояла российская армия. На Голанских высотах с сирийской стороны находились посты чеченской военной полиции России. С-300 и С-400 смотрели в небо и ждали наши самолёты.
Но ни одна пусковая установка, ни один солдат, ни один корабль в Тартусе не произвёл ни одного выстрела по израильской авиации, которая непрерывно «утюжила» Сирию.

С одной стороны, Израиль не кричал об этом. С другой — мы действительно сделали всё быстрее всех и крайне эффективно. Израиль продемонстрировал реальную солидарность с украинским народом.
Мало кто в мире отправлял своих отставных спецназовцев спасать людей на оккупированной российской территории. Это, пожалуй, мог сделать только Израиль.

Не всё я могу рассказывать до сих пор. Было и военное сотрудничество. У меня есть военный цензор — Ханаан. Нас раз в месяц собирают, мы обсуждаем, в том числе, и украинскую войну. Это закрытая группа военных журналистов. Армия вводит нас в курс дела не для публикаций, а чтобы мы понимали реальность и не несли чушь.

В Израиле, на мой взгляд, это правильный подход — важно, чтобы журналисты понимали, что происходит. Про Украину нам тоже много рассказывали, и я знаю достаточно. Думаю, что через год, два, три — или, как я говорил, через пять лет — станет понятно, что всё было не так однозначно, как утверждают мои коллеги в России, особенно в вопросе военной помощи.

Хотя, конечно, всегда хотелось бы большего. И когда Нетаньяху звонит Путину и поздравляет его с днём рождения — 7 октября, чёрт возьми, — это вызывает просто рвотный рефлекс.

ГРЕГОРИ: Ну а вы считаете, это совпадение было случайным?

СЕРГЕЙ: На самом деле — нет, не случайным. Просто у ХАМАС своя хронология. Ведь 6–7 октября — это не только сегодняшняя дата, но и начало войны Судного дня. И для них это куда более значимая дата.
В арабских странах — например, в Египте и Сирии — этот день отмечают как День Победы. Проводят военные парады. В этом году, кстати, Сирия 7 октября День Победы отменила. И мне кажется, что ХАМАС ориентировался именно на эту символику — на дату «мусульманской победы». Хотя, дай им бог одерживать такие «победы» каждый раз, когда они решат воевать с Израилем.

Если говорить сухо и технически, война Судного дня была самой тяжёлой в истории Израиля — и даже тяжелее нынешней двухлетней войны. Приведу цифры.
Тогда погибло более двух тысяч двухсот человек. Сейчас — около тысячи девятисот. Пленных тогда было около трёхсот, у нас — 251. То есть мы почти «дотянули», но всё-таки та война была немного более кровавой. А учитывая, что она шла в значительно более сжатые сроки, если считать потери по дням, то они были несравнимо выше, чем за последние два года.

Именно поэтому арабы и празднуют эту «победу». Для них убить более двух тысяч евреев — это повод для торжества. В Египте это до сих пор национальный праздник. В Сирии, как я уже сказал, в этом году его отменили. Иордания, напомню, в той войне не участвовала — поэтому там ничего не празднуют.

Так что некое кармическое совпадение, безусловно, существует. Это день торжества зла. И день рождения Путина в эту символику вполне вписывается.

А почему Нетаньяху звонил Путину — мы все, в общем, понимаем. Нетаньяху — опытный политик. И, по сути, он может быть последним, а может, и единственным мостом между западным миром и полностью изолированной Россией. Даже встреча Трампа на Аляске эту блокаду не прорвала.
Через Нетаньяху передаются важные сигналы. И мы, кстати, тоже получаем через Россию определённую информацию. Вот, например, на прошлой неделе иранский МИД — точнее, замминистра — передал через Москву некое послание для Израиля. Каков был его текст и какие там предложения — мы не знаем. Но сам факт говорит о том, что этот канал коммуникации для Израиля крайне важен.

Израиль — страна специфическая. С одной стороны, мы маленькая страна. С другой — мы вовлечены в глобальные мировые процессы. Поэтому эта особая позиция в отношениях с Россией…
Ну, ещё раз: у большинства русскоязычных израильтян она вызывает, мягко говоря, брезгливость. Голосов Нетаньяху это точно не добавляет, поверьте. Но я убеждён, что это делается не из личной симпатии. Значит, для этого есть серьёзные причины.

ГРЕГОРИ: Хорошо, давайте тогда оставим эту тему — надеюсь, ненадолго. Я имею в виду отношения между двумя странами, которые могли бы быть более активными и более взаимными. Но пока, к сожалению, этого не произошло.

СЕРГЕЙ: А помните, я рассказывал вам про склад вооружений? Вообще-то первую волну российского наступления удалось остановить израильскими снарядами.
Да, об этом не кричат. Но это правда. Более того — мы могли бы закончить войну с ХАМАСом на полгода раньше, если бы не помощь Украине. Просто есть страны, особенно в Европе, которые громко говорят о своей помощи. Израиль этого не афиширует. Но, если говорить честно, мы поставили больше снарядов, чем Германия.

ГРЕГОРИ: Я не берусь здесь быть судьёй, но я знаю, что Зеленский просил поставить «Железный купол», и ему ответили, что у Израиля не хватает этих систем для собственных нужд.

СЕРГЕЙ: Это не совсем так. Во-первых, это был скорее оборот речи. Речь шла о системах ПВО в целом. Дело в том, что «Железный купол» — система очень специфическая. Радиус действия одной пусковой установки — примерно 10 километров.
Вот стоят установки под Ашкелоном, Ашдодом, в районе Тель-Авива. Ракета вылетает из Газы — и ближайшая батарея её перехватывает. Расстояние от Тель-Авива до границы с Газой — около 70 километров. А протяжённость украинско-российского фронта — около тысячи километров.

Меня, кстати, когда я был в Украине, постоянно спрашивали: «Ну когда же “Железный купол”? Когда вы нас защитите?» Мы даже в шутку с украинскими военными разложили карту и посчитали: чтобы хотя бы частично закрыть небо Украины от ракет среднего радиуса действия — не от баллистики, которую “Купол” вообще не перехватывает, а хотя бы от беспилотников — нужно около десяти тысяч пусковых установок.

Одна ракета Tamir стоит примерно сорок тысяч долларов. Для перехвата одного беспилотника требуется от двух до шести ракет.
Даже если бы мы захотели «разорить» Украину таким способом, это было бы невозможно: десяти тысяч установок просто не существует. Их, наверное, во всём мире меньше тысячи.

СЕРГЕЙ: Почему? Ну, у Израиля система есть. Часть комплексов «Железного купола» мы передали американцам — они участвовали в создании этих ракет и сейчас активно испытывают их, в том числе на Аляске, дорабатывают, модифицируют. Есть несколько десятков морских установок.
Но в целом, даже если представить, что в мире существует, скажем, тысяча установок «Железного купола» — а давайте даже махнём рукой и скажем десять тысяч, — что дальше? Даже если бы мы собрали их все и отправили в Украину, они бы там стояли без ракет. Потому что денег на такое количество ракет просто не существует. Производство ракет Tamir невозможно увеличить в сто раз одномоментно.

Поэтому Зеленский, по большому счёту, и не мог просить у Израиля «Железный купол». Судя по тому, что мы видели на фронте — тогда главкомом был Залужный, выдающийся военный, один из лучших генералов XXI века, включая, кстати, и израильских, — он прекрасно понимал, что в условиях Украины это была бы бессмысленная игрушка.
А вот комплексы Patriot из Израиля в Украину действительно приехали. И именно Patriot Украине и нужны, потому что они способны перехватывать баллистические ракеты.

ГРЕГОРИ: Были и другие моменты, которые для меня оставались непонятными. Помните первый год войны и активную дипломатическую политику Зеленского — выстраивание отношений с Европой, с множеством стран, с которыми раньше контактов почти не было. Его везде встречали на ура — кроме Кнессета. Вы помните провал его выступления в Кнессете?

СЕРГЕЙ: Ну, не провал, но…

ГРЕГОРИ: Это был именно провал.

СЕРГЕЙ: Ну, тухлыми яйцами, по крайней мере, не закидали.

ГРЕГОРИ: Не закидали, но, думаю, процентов 80 были абсолютно недовольны. Всех возмутила прямая аналогия между происходящим в Украине и Холокостом.

​

(Фрагмент фильма)
Началась Вторая мировая война. Вместе со стремительным продвижением германской армии столь же быстро расширялась и география Холокоста. К осени 1941 года Холокост охватил уже все регионы Европы — восток и запад, север и юг, от Скандинавии до Балкан.

​

ГРЕГОРИ: Это возмутило больше всего? Я понимаю, что он имел в виду, но, учитывая катастрофические последствия российской интервенции, можно было бы, наверное, отнестись к этому чуть более по-человечески.

СЕРГЕЙ: Претензии здесь можно предъявлять обеим сторонам. Пресс-служба Зеленского — те, кто писал этот спич, — тоже могли бы задуматься.

ГРЕГОРИ: Уместно это или нет?

СЕРГЕЙ: Да. Это был неприятный инцидент, и, на мой взгляд, ошибка была обоюдной. Хотя, если честно, ты не можешь в Израиле говорить о Холокосте и не нарваться на такую реакцию.
У Кнессета, по сути, не было шансов отреагировать иначе — мягче или спокойнее — вне зависимости от того, кто бы это сказал. Это фундаментальная, болезненная точка.

Мы уже говорили о Трампе, и здесь, на мой взгляд, ситуация похожая: судить нужно не по словам, а по делам. А про дела я уже немного рассказал — их, кстати, даже больше, чем принято считать.

Есть и обратный, очень важный поток: украинские специалисты обучают израильтян работе с беспилотниками. Не потому, что в Израиле не было дронов — они были, но другие: большие, сложные, дорогие, высокоточные.
А вот эти дешёвые китайские дроны, которые сегодня массово уничтожают наступающую пехоту, в Израиле раньше практически не использовались. Оказалось, что это один из самых эффективных инструментов современной войны. И Украина делится с Израилем и технологиями, и тактикой, и наработками.

СЕРГЕЙ: Есть инструкторы, которые ездят не из Израиля в Украину, а наоборот — из Украины в Израиль. При этом в Украине тоже работают израильские инструкторы — я некоторых из них знаю лично.
Так что на уровне военных всё более-менее нормально. На уровне политиков — да, не всё гладко. Но есть ещё один важный момент, который нужно понимать.

У Израиля сегодня в целом непростые отношения с Европой. И Украина — не по своей воле, разумеется — вошла в войну в начале правления демократической администрации в США.
Так сложилось, что ключевые союзники Зеленского — это Байден и в целом левые, социал-демократические правительства Европы: Испания, Франция, отчасти Германия. И если смотреть не на поле боя, а на дипломатическую карту, мы оказались в разных лагерях. Такое бывает. Не потому, что мы враги, а потому что так сложилась политическая конфигурация.

Трамп говорит, что если бы он был президентом, войны бы не было. Я не уверен. Путин доказал, что он реально безумен, и война могла начаться и при Трампе.
Но если предположить, что украинская война началась бы во время администрации Трампа, то, парадоксальным образом, отношения между Израилем и Украиной были бы куда теплее — просто потому, что союзник был бы один.

И есть ещё третья, очень важная вещь: даже Америка не бесконечна. У Пентагона есть стратегическая карта мира. И каждый день кто-то вынужден решать: этот ящик снарядов — в Украину или в Израиль? А если он последний?
Как при этом смотрят друг на друга израильские и украинские военные, когда этот ящик достаётся не им? Это, конечно, не добавляет теплоты.

Главная проблема сегодняшнего мира — дефицит артиллерийских снарядов. Я не знаю точных цифр, но я уверен, что какой-нибудь несчастный завхоз в Пентагоне ежедневно принимает это решение: Украина или Израиль.
Так получилось, что наши войны шли параллельно. Слава богу, у нас активная фаза закончилась. Независимо от того, что дальше будет с Хамасом, нам уже не требуется столько снарядов. И это, кстати, может привести к некоторому потеплению отношений с Украиной — потому что теперь эти ящики пойдут им.

ГРЕГОРИ: Будем на это надеяться и рассчитывать. Я хочу вас вот о чём спросить. Почему при таком количестве умных, образованных людей — журналистов, писателей, аналитиков — в Израиле, они, по сути, безнадёжно проигрывают информационную войну: войну за мнения, за голоса, за людей? Почему их позиции на этом фронте выглядят, скажем прямо, слабо? Они будто не работают с «улицей», хотя понятно, почему эта улица выходит. Почему так происходит? И я даже забегу вперёд: у меня иногда возникает мысль — а может, вообще не стоит в эту борьбу ввязываться, раз она заведомо проиграна?

СЕРГЕЙ: Я начну с личной истории — со своей. Понятно, что я участник этой информационной войны.
7 октября я встретил на границе с Газой. Я был одним из немногих, кто вёл оттуда прямые репортажи. И довольно долго у меня было абсолютно безумное количество эфиров. Обычно корреспондент выходит в эфир минут на пять, а дальше студия «держит» час, потом ещё одно включение — и всё. У нас этого не было. Я выходил в эфир каждые 10–15 минут.

Так было 7-го, 8-го, 9-го, 10-го октября — и дальше этот режим продолжался. Плюс интервью всем международным каналам: иностранным, русскоязычным, украинским, англоязычным. Честно скажу — к вечеру у меня челюсть просто переставала двигаться.

Мой друг и однокурсник Женя Жуков, который работает на Deutsche Welle в немецкой редакции, решил стать волонтёром — у них такой интенсивной работы не было. Он создал YouTube-канал, куда начал выкладывать все мои репортажи: не только с Девятого канала, но и вырезки из интервью для международных СМИ — на всех языках.

К концу 2024 года у этого канала было уже несколько миллионов подписчиков. И мои зрители решили подать заявку в Книгу рекордов Гиннесса. Потому что выяснилось: за год, к 7 октября 2024-го, я сделал около 3500 прямых включений с линии фронта. Это реальный рекорд. Я не думаю, что кто-то в мире делал больше. Заявку, скорее всего, приняли бы — конкурентов просто не нашлось бы.

Но мой день рождения — 14 сентября. И 14 сентября 2024 года канал исчез. Полностью. YouTube просто его стёр.
Обычно YouTube присылает первое предупреждение, второе, третье — вы знаете эту систему. Потом дают время сохранить контент. Здесь — ничего. Канал удалили ночью, в день моего рождения, без объяснений, без следов. А Жене, по-моему, вообще пожизненно запретили появляться на YouTube под своим именем.

Понятно, что это были жалобы наших противников. Я не знаю, кто именно — мусульманские группы, левые радикальные организации или кто-то ещё. Но очевидно, что это была организованная кампания. И речь шла не о десяти тысячах жалоб. Чтобы снести миллионный канал, нужны сотни тысяч, а то и миллионы жалоб. И они, судя по всему, были.

Шутки шутками, но мечта попасть в Книгу рекордов Гиннесса исчезла вместе с каналом.
И это очень наглядно показывает соотношение сил в интернете. Активных евреев — пишущих, читающих, работающих на разных языках, не только на иврите, но и на английском, русском, других — по разным оценкам, 25–30 миллионов, включая сочувствующих. А мусульман — только мусульман, без учёта их сторонников, — больше миллиарда.

Все алгоритмы социальных сетей работают по принципу больших чисел. Чем больше лайков — тем выше ты поднимаешься. Чем больше жалоб — тем выше шанс, что тебя просто сотрут, как меня.
Мне пытались помочь. Нашли американских адвокатов, обращались в YouTube. Ничего не помогло.

Это не единственный фактор, но очень важный. Нас просто мало. Триста спартанцев. Да, мы хорошо воюем. Но в системе этих алгоритмов у нас нет шансов.
На телевидении, в старой системе, шанс есть — и я его использую. Каждый раз, когда меня пускают в эфир, я иду куда угодно — на любой канал, включая арабские, враждебные. Лишь бы пустили в эфир. И я стараюсь отстаивать позицию Израиля.

Таких, как я, немало — но нас несоизмеримо меньше, чем наших противников.
И есть ещё одна, очень простая вещь. Я ещё до 7 октября об этом говорил и думал. У меня есть кадр в одном репортаже: танк едет по Хеврону, а мальчик лет десяти бросает в него камень. Он удачно повернулся в профиль — красивое лицо, восточные глаза, длинные ресницы. Очень симпатичный ребёнок. И рядом — огромный, гремящий, жёсткий железный танк.

Если вырвать этот кадр из контекста — не важно, Израиль это или нет, Тайвань или Монголия — сердце любого непредвзятого зрителя будет на стороне этого мальчика.
Никто не будет болеть за танк. Никто не будет болеть за сильного.

СЕРГЕЙ:
Так устроен человеческий организм: ты сочувствуешь слабому — и это нормально. А если ты болеешь за танк, значит, с тобой что-то не так. Никто не симпатизирует силе как таковой.
И есть ещё третий момент — он, конечно, вторичный, но с израильских властей тоже нельзя полностью снимать ответственность. Речь о военной цензуре.

Открою вам маленький секрет. Я официально работаю по закону о военной цензуре 1927 года, подписанному королём Георгом V. Там детально расписано, как можно отправлять телеграммы, какие тексты разрешены, через какое время можно публиковать фотографии боевых действий. Я не шучу.
У меня есть личный цензор — как у Пушкина, только у него был царь, а у меня — военный цензор. Я с ним общаюсь каждый день.

Я работаю в прямом эфире. А прямой эфир — это как бегущий бизон: его невозможно остановить. Я говорю, и цензор это тоже видит. Представьте: он сидит в аппаратной, перед ним красная кнопка, и рука лежит на ней, как в брейн-ринге. Стоит мне сказать что-то лишнее — кнопка нажимается, и меня просто выбрасывают из эфира.
На этот случай у нас всегда заготовлена перебивка — реклама или видеоролик, чтобы не уходить в чёрный экран.

И самое смешное — это касается только израильских журналистов.
Я много лет был военным корреспондентом RTVI — канала, с которого, по сути, всё и начиналось. Первый новостной эфир RTVI вообще начинался с моего репортажа. Канал был американским и имел соответствующую лицензию в Израиле как иностранное СМИ.
И первые двенадцать лет своей работы на телевидении я вообще не подозревал о существовании военной цензуры. Потому что израильская военная цензура не имеет права вмешиваться в работу иностранных журналистов. Единственные, кого она может ограничивать, — это своих.

Доходило до курьёзов. Мы много лет сидели рядом в студии с Борей Штерном — он был главой ближневосточного бюро RTVI. Я получаю эксклюзивную информацию и понимаю: цензура меня с этим не выпустит. Я поворачиваюсь к Боре и говорю:
«Боря, в Рафиахе подорвались наши солдаты».
Он отвечает: «Хорошо».
И в эфире я честно говорю: «По данным американских СМИ, в Рафиахе…» — и всё. Если я ссылаюсь на иностранное СМИ, цензура ко мне не прикасается.

ГРЕГОРИ:
Карта неубиваемая.

СЕРГЕЙ:
Да. Или вот ещё один недавний пример. Ашкелон, точнее — промзона рядом с Газой, пляж Заким. Там стоял «Железный купол».
Когда активных боёв нет, это идеальное место для прямого эфира. Во-первых, есть шанс — простите за цинизм — что во время эфира начнётся обстрел, и у тебя за спиной полетят ракеты. Телевидение — это всё-таки картинка, шоу.
Во-вторых, это была первая фаза войны, и по пляжу ещё бродили недобитые террористы. А я работаю один, как уже рассказывал, и в чистом поле стоять было, мягко говоря, некомфортно. А «Железный купол» — это военная база: часовые, наблюдатели, солдаты. С ними спокойнее.

Я выхожу в эфир оттуда — и мой цензор Ханаан нажимает кнопку. Меня выбрасывают из эфира. При этом картинку в студии продолжают видеть: меня убрали из эфира, но изображение осталось в контроле.

Я говорю продюсеру в наушник:
«Скажите Ханаану, пусть не уходит. Я ему сейчас кое-что покажу».
Я разворачиваю камеру и делаю зум-аут. А вокруг — человек пятьдесят с телефонами. Каждый снимает меня и этот самый «Железный купол».
Я снимал крупный план — лицо, заклёпки ракеты, без привязки к местности. А у них — широкие планы: электростанция Ашкелона, побережье, граница с Газой. Наводись — не хочу.
Если взять три-четыре таких видео, простая программа легко вычислит координаты батареи.

Я говорю Ханаану:
«Ханаан, тут пятьдесят нарушителей закона. Я — единственный, кто закон не нарушал. Почему ты их не останавливаешь, а останавливаешь меня?»
И он мне честно отвечает:
«Потому что ты — единственный, кого я могу остановить».
Ну и, разумеется, закон 1927 года.

Не только поэтому мы проигрываем информационную войну, но это очень наглядный пример того, в каких условиях приходится работать.

Хотя не буду врать — от цензуры бывает и польза. Ханаан может позвонить и сказать:
«Про погибших солдат в Хан-Юнисе пока не говори. Я скажу, когда можно».
Я отвечаю: «Хорошо, просто скажи — когда».
И в итоге я выхожу первым с этой информацией. А для журналиста вы понимаете, насколько это важно.

Мы научились друг друга использовать. Но, конечно, лучше бы всего этого вообще не было.

ГРЕГОРИ: Ну хорошо. Честно скажу, яснее эта проблема для меня всё равно не стала. Я понимаю ситуацию, но…

СЕРГЕЙ: Это заранее проигранный бой. Нам здесь не выиграть.

ГРЕГОРИ: Так, может быть, тогда вообще уйти и не тратить деньги?

СЕРГЕЙ: Ну а где же я харчеваться буду? Это, конечно, шутка. Но если серьёзно — всё-таки есть люди, и их, я думаю, очень много, которым действительно нужна объективная информация. И получают они её скорее от меня, чем, скажем, от хамасовского телевидения.

ГРЕГОРИ: Или от Греты Тунберг.

СЕРГЕЙ: Да. И, к сожалению, сегодня СМИ во многом превратились в пропагандистский аппарат. Я сейчас говорю об израильских СМИ — про палестинские и так всё понятно.
В Израиле есть левые каналы, есть правые, но нет канала, который бы назывался «Правдивый». Вернее, есть — это наша Девятка.
Почему мы такие честные? Потому что нас никто не покупает. У нас пока нет «крыши». А правду говорить легко и приятно: если уж всё равно никто не платит, то лучше рассказывать правду.

Это, конечно, может закончиться. Я прекрасно понимаю — вы сами знаете, журналистика профессия зависимая. Там большие деньги, и если кто-то в тебя вкладывается, ты вынужден играть по правилам, которые определяет владелец.

ГРЕГОРИ: Ваша ситуация немного напоминает старый анекдот про ковбоя, которого никак не могут поймать.
Ну хорошо. Давайте вернёмся на Ближний Восток — хотя, по-моему, мы оттуда и не уходили.
Я буквально на днях прочитал фразу — не помню, кто автор, имя мне ничего не говорит, — что эпоха перманентной войны между Израилем и арабским миром закончилась. Вы с этим согласны?

СЕРГЕЙ: Да. И это удивительно. Это действительно другая карта мира.
Формально можно сказать, что процесс начался раньше: мир с Египтом — Кэмп-Дэвид, за который мы отдали Синай; мир с Иорданией — в 1994 году.
Но то, что происходит сейчас, — это настоящий перелом сознания. Причём не в Израиле, а у наших соседей. Они начали иначе к нам относиться.

Я видел массу публикаций в арабоязычных и англоязычных СМИ — в том числе выходящих, например, в Лондоне, ливанских изданиях. Тон полностью изменился.
Если раньше Израиль там просто проклинали — порой чуть ли не матом, — то теперь анализируют, пишут о войне, о последствиях.
Отмена Дня Победы в Сирии сама по себе говорит о многом.

Но, пожалуй, главное — палестинский вопрос перестал быть центральным. А ведь он десятилетиями раздувался бюрократами ООН, приносил миллиарды долларов сотням тысяч чиновников по всему миру.
Простой пример — UNRWA, комитет ООН по помощи палестинским беженцам. Его бюджет в десять раз больше, чем бюджет агентства по помощи всем остальным беженцам мира.
Или тот факт, что статус палестинского беженца передаётся по наследству. Человек уехал в Канаду в 1948 году — его сын беженец, внук беженец, правнук беженец. Уже сотни потомков, канадские граждане — и все они по-прежнему «палестинские беженцы». Это абсолютно абсурдная ситуация.

Всё это сделано для того, чтобы под красивыми гуманитарными обёртками скрыть ненависть к Израилю, антисемитизм и попытку уничтожить еврейское государство.
Лозунг «от реки до моря» означает ровно одно: там не должно быть ни одного еврея. Всё предельно просто.

И вот сейчас палестинский вопрос перестал быть главным для арабского и мусульманского мира. Именно это позволяет развиваться Авраамовым соглашениям.
На прошлой неделе ходил слух, что после саммита в Шарм-эль-Шейхе в Израиль приедет премьер-министр Индонезии — крупнейшей мусульманской страны. Это оказалось фейком, но сам факт, что такая новость никого не удивила, показателен.
Мир с Саудовской Аравией уже все ждут с нетерпением.

Это совершенно иная реальность. Тот факт, что я могу в любой момент без визы полететь в Дубай, до сих пор кружит мне голову. Я в это не верю — но это есть. Я, кстати, там ещё не был, обязательно съезжу. Правда, ближе к зиме — летом там всё-таки жарковато.

Да, мир изменился. И условно 13 октября эта перевёрнутая страница была не просто перевёрнута — на ней поставили точку, приклеили иллюстрацию и добавили подпись Трампа.

Это не конец. С Хамасом ещё придётся возиться. Будут и другие проблемы. Израиль без проблем существовать не может — мы друг друга перегрызём. Это, кстати, сегодня самая большая опасность.
Как только исчезнет внешний враг, нынешние демонстрации покажутся детским садом.

Но к новой реальности придётся привыкать. Жить в ней и надеяться, что всё получится.

Меня часто спрашивают: «Хамас не добили».
Я говорю: Дженин, Хеврон, Рамалла были заняты в 1967 году. Операции в Дженине проходят два раза в неделю — как английский газон, его нужно постоянно стричь.
С самого начала войны я говорил: реальная задача — довести Газу до состояния Дженина. Не до Цюриха, не до Женевы и не до Карибских островов, как мечтает Трамп. А до Дженина.

СЕРГЕЙ: С Дженином жить можно. Я сам живу в Самарии, рядом со Шхемом. Там можно жить по-человечески.
А рядом с хамасовской Газой, как показал опыт, — нельзя.

ГРЕГОРИ: Ну что ж, давайте верить, что заживём по-человечески. В первую очередь благодаря усилиям Израиля.
Я давно представлял себе Ближний Восток как такую детскую сказку: деньги из Катара приходят в правильное место, израильские интеллектуалы вносят свой вклад, колоссальный рынок рабочей силы… И начинается новая светлая жизнь, а Объединённая Европа смотрит и не знает, что сказать.

СЕРГЕЙ: Не знаю, видели ли вы карты, но, например, проект нефтепровода из Индии к Средиземному морю или канал через Израиль в Красное море — конкурент Суэцкому — это реально меняет мировую географию.
Если хотя бы часть этого реализуется, мы окажемся в совершенно другом мире. Он уже изменился — просто мы ещё не до конца это осознали.

Год назад я бы рассмеялся, если бы мне сказали о мирных переговорах с Сирией — причём без требований вернуть Голаны или Хермон.
А сейчас вспоминается лозунг французских студентов 1960-х: «Будьте реалистами — требуйте невозможного». Оказывается, он вполне реализуем.

ГРЕГОРИ: Наше время подошло к концу. Спасибо вам за интереснейший разговор. С вами, правда, сложно беседовать — можно просто пойти пообедать, вернуться, а вы всё будете рассказывать и всё будет интересно.
Надеюсь, мы ещё встретимся и посмотрим, как изменится мир. Хочется верить — в правильную сторону. Спасибо вам.

СЕРГЕЙ: Спасибо вам за возможность высказаться.

ГРЕГОРИ: А я прощаюсь с вами, уважаемые зрители. До следующей субботы. Всего доброго.

​​​​​​​