I learned that Gregory writes poetry from the moment we met — almost 20 years ago. Since then, there have been so many of them — on scraps of napkins, on crumpled sheets of paper found in pockets, on the covers of books.
He has always been shy about this gift of his, not considering it any kind of gift at all. And there was so much to do in each day that there was no time for poetry at all. But they were born — like buds on trees — and quietly wandered through the house. And sometimes they sounded — in those rare moments when Gregory, a little embarrassed, would decide to read them aloud.
This one I wrote down yesterday by ear — on the day when, for the first time a couple of thousand years ago during an evening meal, bread and wine became the Body and Blood. And where two or three gathered in His name — in response there came a feeling that we are not alone. Today there are three of us. And this is the greatest happiness for each of us, and our main strength, which gives us the ability to share it with others.
***
The bread was merry — round of face and warm,
It tumbled in to us straight from the oven,
Its sun-browned head still heavy with the heat,
It breathed in generous and fragrant slices.
And, brushing back the cloth with friendly elbows,
We feasted in a living, vibrant joy.
Conversation flowed — a bright, unbroken stream,
One neighbor, laughing, cutting off another,
The bottle drifting slowly down the table...
Then suddenly — as if a shadow passed —
And everything began to change, to shift:
The table moved, the walls drew up and lengthened,
The bread went stale, the dishes lost their ring,
The cloth hung down, grown heavy with our tears.
And none of us could tell, in that same moment,
Who among us was Judas — who was Christ.
Игорю Шевцову и собаке Капе
Когда февраль завьюжит посильней,
ко мне войдут без стука и без страха
мой друг, когда-то живший на Земле,
и так меня любившая собака.
И будет тлеть очаг, что я зажёг, —
мне это стало делом ежедневным.
Скажу я: «Друг, спасибо, что зашёл,
а то бы разминулись непременно».
Моя собака греется у ног,
трещат в камине, догорая, сучья.
Спрошу у друга: «Как уйти ты смог?»
А он смутится: «Так… несчастный случай!»
И будет снег стоять глухой стеной —
он не любил его нездешний танец.
Потом он спросит: «Может быть, со мной?»
Я оглянусь — и всё-таки останусь.
Ещё мне нужно что-то досказать
и научиться греть об угли душу.
Собака станет пальцы мне лизать,
и я картину эту не нарушу.
Наутро воздух призрачен и тих,
как будто ангел утешал и нежил
двух невесомых спутников моих
и укрывал следы покоем снежным.
***
Один седой литературовед
Мне говорил: «Не смей писать сонет.
От наших дней до сотворенья мира
Пытались многие, кому послушна лира.
Сонет после Петрарки и Шекспира?
Побойся Бога и прими совет.
Но если ты в гордыне возомнишь,
что можешь трогать липкими руками
то, что для нас — как солнца яркий свет?
В поэзии оставить хочешь след ?
Ты просто неопрятно наследишь.
И будет прав, в тебя швырнувший камень».
Ну, в общем, много насулил мне бед.
Я был влюблён — и написал сонет.
***
Что обещано, то подарено.
Третий раз прокричал петух.
Извините меня, сударыня,
Не случайно огонь потух.
Хоть любовные тлели головни,
Никакого от них тепла.
Мы не сыпали пеплом головы —
Ночь закончилась и ушла.
Вы не преданы и не брошены,
Благородная госпожа.
Просто гость к вам забрёл непрошеный
Вместо вызванного пажа..
СОВЕТСКО-ФИНСКАЯ
Мне отрок Федя поведал как-то
про ту войну различные факты.
Хотя и раньше я знал немало,
но зацепило. И взволновало.
Была Европа в кровавой буче,
и мы — не рыжие, а даже круче —
забрать решили то, что поближе,
и обстреляли свои — своих же.
Потом свалили на белофиннов.
Ну, и военная наша машина
уж раскрутилась и понеслася.
Сказали Ване, сказали Васе:
«Пройдём за месяц, ну так, для форса,
С Петрозаводска до Гельсинфорса
И не заметим, как обернёмся,
Возьмём, что надо, домой вернёмся».
Но а Европа клепала клейма,
на пушки, танки — для Маннергейма.
И Лига Наций не промолчала.
А финны встали — как льды, как скалы.
И не пустыми были угрозы…
А тут «кукушки», а тут морозы!
Товарищ Сталин свой сделал выбор:
«Войну закончим — прихватим Выборг!»
Уже не веря, что мы, мол, так их...
Солдаты гибли в слепых атаках.
А дальше... дальше — ну, невозможно.
И было стыдно. И было тошно.
Ведь столько юных мы положили,
тех молодых, что ещё не жили,
ребят, что были чуток постарше...
И тех. И наших. И тех. И наших.
И ничего ведь не скажешь, кроме:
Прости, Суоми. Прости, Суоми.
***
A poem came to me in sleep.
My head was racked with pain.
It sounded — then fell still,
and all the words were scattered.
I even tried to cry aloud,
but only a faint moan came.
And he who sent that dream to me
gave me no answer.
Yet there had been that moment,
and there had been those words.
And I would seize complete strangers
by the sleeves.
But they would frown
and hurry to the station.
“May there be no war,”
one of them said.
What a strange sight I must have been:
there with my sorrow,
almost an invalid,
unwanted and grey-haired.
I have not lost my mind,
and life is stranger still than dreams.
But I am sorry that you yourself
never heard those words.
***
Wrinkled and unshaven,
battered, weathered, sly as a snake,
having drunk, perhaps, a whole litre.
Looked in the mirror? That is me.
I see a vicious turkey neck,
an officer’s Adam’s apple jutting out.
I do not regret, I do not call, I do not weep —
an old man who has had his full share.
***
A strange life on Greenview Avenue,
where I’ll never make a nest,
loving no one and far away from you.
But I blame no one
here, on Greenview Avenue,
except myself alone.
A strange life
in the house by the River Valley,
where I collected paintings,
where today there are ruins,
a total wreck, my friend,
where that strange life went on,
the life that I created,
believing I was the creator.
And if memory does not lie,
a pond was once dug here.
And it was hellish work —
a proof of love.
And now the weeds are growing.
Want some? Pull them up.
Sehr gut.
Men and Women
Girls play with dolls,
boys play hide-and-seek,
From them grow women,
from them come men.
Men fall in love with women,
and women fall in love with men —
Someone long ago came up with
this order on earth.
Men dream of slender,
beautiful, sun-tanned women,
Poor men don’t understand
that what matters most is not the body.
For women can be mean,
women can be fools,
And none of that shows
in the slenderness of their figures.
And women look for the successful,
reliable, smart, and rich,
But end up getting
the greedy, the stupid, the pot-bellied.
And the women living with them
don’t love those men at all,
While those men want
nothing but football and vodka.
And quietly they hate
each other — men and women,
And talk to each other
only about money and things.
And so they live together
for years — maybe many years,
They suffer and struggle,
these poor, miserable creatures.
And they explain all their troubles:
they were looking for a “better half,”
But finding one is harder
than the elastic in a pair of underwear.
I found the reason for it all
and wrote it down in a notebook,
So I wouldn’t get it wrong,
so I could hit the mark:
Look for a whole woman,
and also a whole man.