То, что Грегори пишет стихи, я узнала с момента нашего знакомства — почти 20 лет назад.
С тех пор столько их было — на обрывках салфеток, на найденных в карманах смятых листочках бумаги, на обложках книг.
Он всегда стеснялся этого своего дара, не считая его каким бы то ни было даром. Да и дел в каждом дне было столько, что до стихов не доходило вовсе. Но они рождались — как почки на деревьях — и тихо кочевали по дому. И иногда звучали — в те редкие минуты, когда Грегори, немного смущаясь, решался прочитать их вслух.
Этот я записала вчера на слух — в день, когда впервые пару тысяч лет назад во время вечерней трапезы хлеб и вино стали Телом и Кровью. И там, где двое или трое собирались во имя — в ответ приходило ощущение, что мы не одни. Сегодня нас трое. И это самое большое счастье для каждого из нас, и наша главная сила, которая даёт нам возможность делиться ею с другими.
***
Был хлеб весёлым, круглолицым парнем.
Он к нам ввалился прямо из пекарни
С коричневой от зноя головой,
Дымился он довольными ломтями.
И, сдвинув скатерть дружными локтями,
Мы пировали в радости живой.
Ручьём свободная лилась беседа,
Сосед, смеясь, перебивал соседа,
Бутылка кочевала вдоль стола...
Вдруг словно тень какая-то прошла —
И всё преобразилось постепенно:
Менялся стол, вытягивались стены,
Стал чёрствым хлеб, не звякала посуда,
Свисала скатерть, мокрая от слёз.
А мы не знали, кто из нас Иуда,
А кто Христос.
Игорю Шевцову и собаке Капе
Когда февраль завьюжит посильней,
ко мне войдут без стука и без страха
мой друг, когда-то живший на Земле,
и так меня любившая собака.
И будет тлеть очаг, что я зажёг, —
мне это стало делом ежедневным.
Скажу я: «Друг, спасибо, что зашёл,
а то бы разминулись непременно».
Моя собака греется у ног,
трещат в камине, догорая, сучья.
Спрошу у друга: «Как уйти ты смог?»
А он смутится: «Так… несчастный случай!»
И будет снег стоять глухой стеной —
он не любил его нездешний танец.
Потом он спросит: «Может быть, со мной?»
Я оглянусь — и всё-таки останусь.
Ещё мне нужно что-то досказать
и научиться греть об угли душу.
Собака станет пальцы мне лизать,
и я картину эту не нарушу.
Наутро воздух призрачен и тих,
как будто ангел утешал и нежил
двух невесомых спутников моих
и укрывал следы покоем снежным.
***
Один седой литературовед
Мне говорил: «Не смей писать сонет.
От наших дней до сотворенья мира
Пытались многие, кому послушна лира.
Сонет после Петрарки и Шекспира?
Побойся Бога и прими совет.
Но если ты в гордыне возомнишь,
что можешь трогать липкими руками
то, что для нас — как солнца яркий свет?
В поэзии оставить хочешь след ?
Ты просто неопрятно наследишь.
И будет прав, в тебя швырнувший камень».
Ну, в общем, много насулил мне бед.
Я был влюблён — и написал сонет.
***
Что обещано, то подарено.
Третий раз прокричал петух.
Извините меня, сударыня,
Не случайно огонь потух.
Хоть любовные тлели головни,
Никакого от них тепла.
Мы не сыпали пеплом головы —
Ночь закончилась и ушла.
Вы не преданы и не брошены,
Благородная госпожа.
Просто гость к вам забрёл непрошеный
Вместо вызванного пажа..
СОВЕТСКО-ФИНСКАЯ
Мне отрок Федя поведал как-то
про ту войну разные факты.
Хотя и раньше я знал немало,
но зацепило. И взволновало.
Была Европа в кровавой буче,
и мы — не рыжие, а даже круче —
забрать решили то, что поближе,
и обстреляли свои — своих же.
Потом свалили на белофиннов.
Ну, и военная наша машина
уж раскрутилась и понеслася.
Сказали Ване, сказали Васе:
"Пройдём за месяц — ну так, для форса —
с Петрозаводска до Гельсингфорса.
И не заметим, как обернемся.
Возьмём, что надо, — домой вернёмся!"
Но а Европа клепала клейма,
на пушки, танки — для Маннергейма.
И Лига Наций не промолчала.
А финны встали — как льды, как скалы.
И не пустыми были угрозы...
А тут кукушки, а тут морозы...
Товарищ Сталин свой сделал выбор:
войну закончим — прихватим Выборг.
Уже не веря, что мы, мол, так их...
Солдаты гибли в слепых атаках.
А дальше... дальше — ну, невозможно.
И было стыдно. И было тошно.
Ведь столько юных мы положили,
тех молодых, что ещё не жили,
ребят, что были чуток постарше...
И тех. И наших. И тех. И наших.
И ничего ведь не скажешь, кроме:
Прости, Суоми. Прости, Суоми.
***
Во сне приснился стих.
Болела голова.
Он зазвучал и стих —
рассыпались слова.
Я даже закричал,
но вышел слабый стон.
И мне не отвечал
Тот, кто послал мне сон.
Но был же этот миг,
и были те слова.
И я людей чужих
хватал за рукава.
Но хмурились они,
спешили на вокзал.
«Чтоб не было войны», —
один из них сказал.
Такой был странный вид:
я со своей бедой,
почти что инвалид,
ненужный и седой.
Я не сошёл с ума,
и жизнь чуднее снов.
Но жаль, что ты сама
тех не слыхала слов.
***
Это кто морщинистый, небритый,
битый, тёртый, хитрый, как змея,
выпивший, наверное, целый литр?
В зеркало смотрелся? Это я.
Вижу злую шею индюшачью,
офицерский выпячен кадык.
Не жалею, не зову, не плачу,
получивший всё сполна, старик.
***
Странная жизнь на Гринвью-авеню,
где я ничего не совью,
не любя и вдали от тебя.
Но я никого не виню
здесь, на Гринвью-авеню,
кроме самого себя.
Странная жизнь
в доме у Речной долины,
где я собирал картины,
где сегодня руины,
ну просто завал, приятель,
где шла эта странная жизнь,
которую я создавал,
считая, что я — создатель.
И если воспоминанья не лгут,
то здесь когда-то был вырыт пруд.
И это был адский труд
как доказательство любви.
А сейчас — сорняки растут.
Хочешь, рви?
Зер гут.
ПРО ДЯДЕК И ТЕТЕК
Девчонки играют в куклы,
мальчишки играют в прятки,
Из них вырастают тётки,
из них получаются дядьки.
Дядьки влюбляются в тёток,
а тётки — влюбляются в дядек,
Кто-то давно придумал
такой на земле порядок.
Дядьки мечтают о стройных,
красивых и загорелых,
Не понимают дядьки,
Что главное — это не тело.
Ведь тётки бывают злые,
тётки бывают дуры,
И это не отражается
на стройности их фигуры.
А тётки ищут успешных,
надёжных, умных, богатых,
А получают тётки
жадных, глупых, пузатых.
И дядек совсем не любят
живущие с ними тётки,
А дядьки эти желают
только футбола и водки.
И ненавидят тихо
друг друга дядьки и тётки,
И говорят друг с другом
только про деньги и шмотки.
Вот так и живут они вместе
долгие, может быть, годы,
Мучаются и страдают
бедные эти уроды.
И объясняют все беды —
искали себе половинку,
А это найти труднее,
чем от трусов резинку.
Нашёл я их бед причину
и записал в тетрадку:
чтобы не ошибиться,
чтобы попасть в десятку:
Ищите целую тётку,
а также целого дядьку.