Татьяна ЦЫМБАЛ
Татьяна Цымбал — легенда украинского телевидения, народная артистка Украины, диктор и телеведущая, чей голос и лицо знакомы нескольким поколениям зрителей.
В первой части программы Грегори Антимони «Час интервью» разговор идёт об истории украинского телевидения, которое в конце 1960-х годов создавалось практически с нуля на Крещатике, 26. Татьяна Цымбал вспоминает первые прямые эфиры, трансляции, своих коллег и людей, которые искали новый телевизионный язык и были по-настоящему преданы профессии.
Отдельная часть разговора посвящена её семье. Дед Татьяны погиб в Первую мировую войну. Отец прошёл войну, немецкий плен и французское Сопротивление, а затем вопреки всему вернулся домой. Мать пережила оккупацию Киева и потерю маленького сына. История одной семьи становится здесь частью трагической истории миллионов украинских семей ХХ века.
Татьяна рассказывает и о Чернобыле, свидетелем которого была как журналист, а затем разговор переходит к современной войне.
Во второй части — воспоминания о 24 февраля 2022 года, опустевшем Крещатике, первых военных днях и о том, как Киев неожиданно стал одной большой семьёй. Татьяна говорит о взаимопомощи, волонтёрах, Владимире Зеленском, украинском шестидесятничестве, национальном самосознании и о стране, которая за годы войны изменилась и научилась по-настоящему чувствовать своё единство.
Почему, несмотря на опасность, она возвращается в Киев?
— А куда же ещё? Там мой дом.
Это разговор о памяти, семье, языке, достоинстве и о людях, которые даже во время войны продолжают работать, любить, растить детей и каждый день выбирать жизнь.
ТАТЬЯНА ЦЫМБАЛ: ТЕЛЕВИДЕНИЕ, СЕМЬЯ, ВОЙНА И ПАМЯТЬ
Часть первая. НАЧАЛО ПУТИ
Григорий АНТИМОНИ: Здравствуйте, уважаемые телезрители. Это программа «Час интервью». Я Григорий Антимоний. Я с огромной радостью хочу представить мою сегодняшнюю гостью. Это человек, легенда украинского телевидения. Татьяна Цымбал. И поскольку вы человек с такой, можно сказать, выдающейся историей, оставивший своё имя в украинском телевидении, мы об этом поговорим ещё, о ваших отдельных передачах, циклах. Вот я сейчас хотел бы просто для тех, кто, может быть, впервые услышит ваше имя, хотя бы что-то такое о вас сказать, которое… хочется, так, знаете, привстать и шляпу, в общем, снять, да. Так вот. Таня действительно живая легенда украинского телевидения. Вы с какого года работаете на телевидении?
Татьяна ЦЫМБАЛ: С шестьдесят девятого.
Григорий АНТИМОНИ: С шестьдесят девятого, да? Сразу, когда вы закончили, да, университет?
Татьяна ЦЫМБАЛ: Я ещё не закончила. Я студенткой прошла… У нас, ну, знаете, сейчас говорят «кастинг», да? Это был такой большой конкурс, 80 человек на место. Объявлялись наборы дикторов на Киевскую студию телевидения. И были определённые требования, нужно было иметь высшее образование, любое, потому что отбирались люди, которые нужны телевидению. Там было три тура, в том числе тракт с камерой. Сидела комиссия в аппаратной, они смотрели: и как вы выглядите, и как вы общаетесь. И это было три тура этого конкурса. И вот я подала, и я не прошла. А на следующий год, когда я завелась и мне стала такая… знаешь, гонор такий украинский. И конечно, я уже на второй прошла, не прошла, потому что сказали, что у меня была слабая артикуляция. А я была студенткой романо-германской филологии, очень любила испанский язык, занималась испанским языком и не знала, что такое артикуляция для нашей профессии.
Григорий АНТИМОНИ: А что вообще в те годы значило попасть работать на телевидении?
Татьяна ЦЫМБАЛ: Вы понимаете, что, ну, наверное, вы помните, и люди старшего поколения все помнят, что не было YouTube, не было мобильных телефонов, не было космической связи…
Григорий АНТИМОНИ: вообще ничего не было.
Татьяна ЦЫМБАЛ: Вы понимаете? Было что-то другое, да. Но, телевидение было таким притягательным в жизни, что-то такое новое, необыкновенное. Эти дикторы были небожители. То есть встретить диктора на улице — приходили, рассказывали соседям. Вот. И, конечно, их знали, их любили, знали, узнавали. Но не в этом было дело. Я даже не знала, где эта студия на Крещатике, где это телевидение. Но, нужно сказать, что меня сподвиг на это мой муж. Он очень смешно меня готовил к этому. То есть… Я сейчас вам расскажу. Значит, он ставил на треноге фотоаппарат «Зенит». Тогда очень-очень такой… «Зенит 3М». Я помню, это такой был очень классный фотоаппарат на то время. Значит, он ставил на треноге этот фотоаппарат, я садилась перед фотоаппаратом на стул и читала программу передачи с газеты. В газетах печатались программы одной, потом двух единственных программ передач.
Крещатик, 26: первые годы украинского телевидения
Григорий АНТИМОНИ: Тогда два канала было, да?
Татьяна ЦЫМБАЛ: Было, да, два. С шестидесятого года у нас уже появилась программа московская, с шестьдесят второго. Вот. А то было вот Киевское телевидение, оно даже называлась КСТ. Вот, даже помню эту заставку с детства. Ну, а потом, конечно, это всё развивалось, и мы делили эфир на втором канале с, там была областная редакция, да, выходила туда. Часть передач шла по одному каналу, и московская обязательно программа «Время» и трансляция московская, то есть ЦТ по всему Союзу, во всех республиках шёл этот канал московский.
Григорий АНТИМОНИ: как я уже сказал, мы обязательно поговорим о некоторых ваших программах. Ну, мне, например, интересно узнать, были ли у вас свои любимые каналы, которые, в общем, остались, да, в вашей судьбе, может быть, сыграли какую-то…
Татьяна ЦЫМБАЛ: это, конечно, вы понимаете, канал — это люди.
Григорий АНТИМОНИ: да, понятно.
Татьяна ЦЫМБАЛ: Вы это понимаете. И я вам скажу такую формулу, для меня очень правильную: неважно, где работать, важно, с кем работать. И, конечно, моё детство телевизионное, так сказать, совпало с очень интересным временем на телевидении. И было очень много творчества, не было лицензионных проектов, это были наши собственные проекты. Это всё рождалось в стенах этого легендарного Крещатика, 26. Вот. И эти люди, которые и первые телевизионщики… Есть очень такая, знаете, любопытная… Это были такие мечтатели, это были такие… вот это первое поколение, романтики. Они так были убеждены, были разные: театральные режиссёры, театральные актёры. Ну, у нас был и писатель, который возглавлял научно-популярную редакцию. Короче говоря, это были люди, которые не знали ещё и вообще не знали, что такое телевидение, и как… и они закладывали основы вот этого нового вида коммуникации. Они внедряли… Ну, можете себе представить: если в студии, в прямом эфире, записи не было, как это надо было всё расписать, все камеры, там каких-то три камеры, допустим, было в первом нашем большом павильоне, откуда, вот я рассказываю, этот спектакль транслировался, живой спектакль, в двухэтажной декорации. Три камеры, на всякий случай две ещё были запасные, потому что любая могла вылететь. И это делалось, и это хотелось, это придумывалось. И есть очень интересная такая легендарная история, которую я узнала от одного из основателей украинского телевидения, впоследствии создателя кафедры телережиссуры в сегодняшнем университете имени Карпенко-Карого, а тогда это институт театральный был. Когда мы уходили с этого легендарного Крещатика, и нам построили новый комплекс телевизионный, ну, вот мне пришла в голову такую, знаете, сделать такой прямой эфир, в течение дня проследить событие это в прямом эфире, пригласить всех, кто работал на Крещатике за многие годы его существования, до переезда на Сырец. Пригласить их в прямом эфире. Те, кто работал, те, кто к нам приходил, кто… кому дорог этот адрес. И вот тогда пришли и наши ветераны, очень многие мне потом говорили: «Слушай, я вообще не собирался, сидел, суббота, дома, смотрю, что там происходит». Говорит: «Я как мог?…» Вот. И Виктор Борисович Кисин — я о нём сейчас говорю — рассказал историю, как до появления ПТС, передвижная телевизионная станция, чтобы было понятно широкому кругу, а я знаю, что вас смотрят и разные люди, не только причастные к телевидению. Вот, передвижная телевизионная станция, они появились где-то, по-моему, я уж не помню, по-моему, в Москве. Ну, сначала всё появлялось в Москве. Значит, по-моему, в пятьдесят седьмом где-то году Фокин первый репортаж вёл с фабрики «Красный Октябрь». А в пятьдесят первом году, год, когда начиналось телевидение в Украине, в сорок девятом закончили этот на Крещатике здание и вышку. Вот. И что они сделали, поскольку расположение телевизионного дома, телецентра находилось на Крещатике и ещё не было… сейчас там здания, построили, немножко уже сделали, тротуар построили. Не сейчас это, ну, так сейчас, по крайней мере, существует. Вот, и перекрыто там арки и всё такое, а тогда это выходило просто на магистраль на центральную, и они сделали первый живой репортаж с улицы. Пятьдесят первый год. Первый с улицы… Как? Используя вот это положение телестудии, да, выкатили просто камеры к окнам и показали… Понимаете, это вот, чтобы это понимать, всё было заперто в этих четырёх стенах, в студиях. И в двух, тогда было два павильона. И, значит, ну вот выходили, более того, заходили в кадры дикторы и выходили из кадра, там что-то говорили. Говорили…Ещё у меня есть хроника, это очень такая, знаете, как, ну вот к тому, что не понимали, что это и как это, были ассоциации, и название «диктор» — это тоже от радио пришло. И они выходили и говорили: «Добрый вечер, шановные радиоглядачи», понимаете, радиозрители. Вот. И тут вдруг это вы попадаете, где бы вы ни сидели,дома у себя, вы попадаете на Крещатик в этот момент. Это только, конечно, выдумка, энтузиазм. Вот такая вот такая вот, скажем, история. Это я говорю потому, что это были очень… я их очень люблю, их многих уже нет. Вот. Это были мои учителя, это были мои друзья, и я очень ценю, что они приняли меня, как говорится, в свою компанию, понимаете? И вот это время… Поэтому я и считаю, что это время очень дорогое, потому что очень многое открывалось.
Григорий АНТИМОНИ: Даже революционное в своём…
Татьяна ЦЫМБАЛ: конечно. Это был поиск нового языка общения. Конечно, мы взяли от предшествующих искусств, да, взяли, скажем, от кино — язык экрана. Вот то, чем мы создаём, так сказать, разговариваем со своими зрителями: кадр, план, там какие-то ракурсы, там вот. А от театра — это непосредственное живое общение. Вот сейчас, в эту минуту, вот. И это всё нужно было осмыслить и понять, как это. А ма…, понимаете, язык-то экрана, но экран же другой. И расстояние, дистанция общения совершенно другая, не так, как в кино. И поэтому даже вот наша с вами… вот мы в кадре с вами работаем, да, наша с вами интонация разговора со зрителем другая. Это очень хорошо сказал эту фразу, я помню, Саппак, Владимир Саппак, в своей такой книге, очень ранней. Сначала это, по-моему, в каком-то журнале, не помню, в каком журнале это, эти заметки. С этого, собственно, начался мой интерес к телевидению. Она называлась «Телевидение и мы». И он проанализировал первые шаги телевидения как такового, как искусство. Кроме того, это очень важно, потому что я считаю, что это искусство, потому что вот ребята стоят, они такие же вот операторы, звукорежиссёр, они такие же создатели, они создают этот экранный образ наш с вами.
Григорий АНТИМОНИ: Это очень интересно. А вот скажите, насколько украинское телевидение, которое, в общем, только-только появилось, да, можно сказать, тогда зависело от Москвы?
Татьяна ЦЫМБАЛ: конечно, зависело. Зависело. И тогда, вы понимаете, ведь существовал союзный бюджет, ведь не было коммерческих каналов, не зарабатывались деньги, не было способа заработать деньги. Вот. Всё… выделялись какие-то… Вы помните, что такое лимит?
Григорий АНТИМОНИ: конечно.
Татьяна ЦЫМБАЛ: Понимаете, когда, когда…
Телевидение и Москва
Григорий АНТИМОНИ: Забыть это трудно.
Татьяна ЦЫМБАЛ: Когда мне рассказывали, да, как иностранцы не понимали: как деньги есть, есть, а что ж вы не… а лимит вышел, понимаете? То есть вот эти вот моменты, они, конечно, централизованно решались в Москве: сколько выделить на какой… Ну понятно. Кроме того, безусловно, политика, так сказать, вещания, безусловно… Я вам скажу, были какие-то моменты очень такие, ну, наверное, правильные. В Москве была такая Флора Леонидовна Агеенко, которая очень внимательно следила за ударениями в фамилиях руководителей коммунистических партий братских стран. И эта разнарядка, ну, это как пример, и эта разнарядка спускалась. Сейчас я вас просто попытаюсь отвлечь от всех этих рассуждений исторических. Вот. А значит, вот Афганскую революцию ещё все помнят, да, семьдесят девятый год, и лидер афганской революции был Бабрак Кармаль. Бабрак Кармаль. Бабрак Кармаль… А у нас аппарат настраивается, когда ты часто что-то повторяешь, то настраивается аппарат, и это происходит как бы уже автоматически, да, ты видишь это, и он у тебя воспроизводит, речевой аппарат, конечно. Вот. И вот выходит наш диктор, и в один из дней приходит распоряжение, что теперь надо говорить не «Бабрак Кармаль», надо говорить «Кармаль Бабрак», в обратном… Понимаете? Вот до такой степени.
Григорий АНТИМОНИ: это серьёзно.
Татьяна ЦЫМБАЛ: это серьёзно. И наш замечательный, прекрасный, с чудесным чувством юмора, значит, диктор выходит, читает новости: «И сегодня лидер афганской революции…» И он видит, что что-то не так, а тут уже… и он говорит: «Кальмар»… Потом, значит, он понимает, что что-то не то он сказал, он говорит: «Бабраль». Понимаете, такое бывает. Вот. И, естественно, мы уже с нетерпением ждали его в дикторской, всё уже с замиранием. Думали: «Ну, сейчас мы, сейчас мы тебе…Значит»… А он заходит, упреждает наши все, так сказать, подколы и говорит: «Я какую-то рыбу назвал?». Вот. Поэтому вот это такие вещи были. Но, безусловно, телевидение было беднее. Конечно, все основные средства, большие средства направлялись… А вы знаете, что такое телевидение без вот этой вашей роскошной аппаратуры, без осветительной аппаратуры, без монтажных. Это невозможно. Вот, для этого нужны деньги. Это всё совершенствуется, технологии, всё это. Вот поэтому у нас были такие средства более скромные, но конечно, понимаете, изобретательность, любовь… я не знаю, как это делалось, без спецэффектов ещё.
Григорий АНТИМОНИ: вы же тогда… всё шло в эфир, да? Записи не было?
Татьяна ЦЫМБАЛ: Понимаете? Я пришла в такой момент развития украинского, по крайней мере, телевидения вместе с цветной картинкой– шестьдесят девятый год, да, и после, после чешских событий, пражских событий, после пражской весны. И у нас тогда впервые, как мне потом сказали, потому что я пришла, я уже застала, пост на входе. Значит, стоял пост, то есть надо было предъявлять удостоверение, там, это было не просто пройти, а, м, скажем, те студии медийные, которые вообще это было как бы эфиры, да, такие открытые, но прямые эфиры, где читали новости, там ещё один пост стоял, вот, но уже введена была видеозапись, она уже появилась как техническое средство, и она уже была введена, была тотальная видеозапись. То есть, это было, ну, не потому что я… знаете, я в этом… я с этим пришла, я с этим росла в телевидении. Новости только были в эфире, в прямом. Новости мы читали, да, и дикторы работали. Дикторы работали в прямом эфире. То есть что это было? Вместо электронных заставок выходили живые люди, которые с тобой синхронно проживали весь вечер. Вы смотрели: «А вот сейчас мы покажем такую передачу. Дорогие, вот послушайте, какие передачи ждут вас завтра на нашем канале». Ну вот такое, такое вот общение было. Я не знаю, мне это нравилось. Собственно, и сейчас в определённом, так сказать, в утреннем канале на телевидении это сохраняется: сидят ведущие, которые… Более того, интерактивные прямые эфиры — всё это такое как бы было. Но все передачи писались. Очень ревностно следили за культурой речи, за видеорядом, то есть, запись давала возможность контролировать, переписывать, допустим.
Григорий АНТИМОНИ: Вы знаете, вот среди ваших замечательных наград…
Татьяна ЦЫМБАЛ: О боже…
Григорий АНТИМОНИ: есть одна, которая меня очень заинтриговала. Ну, вы, наверное, знаете, что это такое. Значит – это «Женщина третьего тысячелетия». Расскажите, что это такое за награда.
Татьяна ЦЫМБАЛ: Вы знаете, это был такой проект, это был такой проект. Значит, были разные номинации, были представлены женщины, которые проявили себя в своём деле. Это были политики, бизнесмены, артистки. И вот я туда попала. И, значит, ну вот и была какая-то… я даже не знаю, кто там это определял, понимаете? Вот я только знала, что мне надо вот прийти, я получила это приглашение. Вот я пришла, там фотографии делали, была такая наружная реклама на улицах с портретами этих женщин. Вот. И я… да, у меня даже дома стоит эта статуэточка, вот как память, в общем, о том, что… Это начало, по-моему, было, да, двухтысячных, что-то такое уже. Я уже сейчас точно не помню.
Профессия, награды и семья
Григорий АНТИМОНИ: да, если да, новое тысячелетие.
Татьяна ЦЫМБАЛ: это было очень, знаете, у нас, у нас появились такие проекты, как «Человек года». Это был… это было, я так понимаю, что это был дух времени, новое общество. Понимаете, после того, как мы все ходили строем, и мы все были одинаковые, и это всё вот как-то было вот так, появилась возможность людям сказать: «Вот- я. Я есть. И я»… вот, понимаете, вот такой вот… И появились тогда авторские вечера композиторов, да? Вот они там собирали артистов, которые пели там их песни. Появился «Человек года» — это предприниматели, это тоже в разных областях люди, достигшие какого-то… У нас есть премия телевизионная украинская «Телетриумф». Вот я, так сказать, в этой телеакадемии, и мы… заявки тоже подаются от разных телекомпаний с работами, которые просматриваются, прошлого года. Ну, такой «Оскар» свой, да, домашний. Вот. И я думаю, что это, в принципе, людям важно, особенно что касается как-то профессиональных премий, когда собираются, э, твои коллеги, и если они тебя оценили, и если они… понимаешь… и все мы встречаемся — это было хорошо. Вот поэтому я как раз попала тогда в эту струю.
Григорий АНТИМОНИ: в новое тысячелетие.
Татьяна ЦЫМБАЛ: в новое тысячелетие. Это было в начале…
Григорий АНТИМОНИ: Звучит очень хорошо.
Татьяна ЦЫМБАЛ: Но я сказала, что моё самое большое достижение — это пять внуков.
Григорий АНТИМОНИ: да, пять внуков — это здорово. А, кстати, скажите, вот отношения с внуками сложнее, чем с детьми, или нет?
Татьяна ЦЫМБАЛ: Это просто другие отношения. Грегори, между нами говоря, вы можете уже спросить меня и об отношениях с правнуком.
Григорий АНТИМОНИ: это я знаю. Я даже опасаюсь, в общем…
Татьяна ЦЫМБАЛ: Понимаете… нет, а я очень хорошо к этому… Я благодарю Бога, что я дожила до этого, что я это всё вижу, что это всё… понимаете, это надо быть благодарным. Но, разница… они — это другое, это немножечко другое. Ну, по-разному, понимаете, по-разному. Другой возраст у тебя, другие возможности у тебя, другие возможности, я имею в виду, по времени. У нас дети занимались… вот дочка…Вы знаете, Олечка, вот она у нас занимается из Киева ещё, начиная ещё с Киева, с с пятилетнего возраста, она занимается теннисом.
Григорий АНТИМОНИ: знаю, конечно.
Татьяна ЦЫМБАЛ:На кортах «Динамо». И каждый день после школы её возили на тренировки, ежедневные тренировки. Оля сейчас в Канаде, у неё круг друзей — это всё теннисисты. И вот в своём возрасте она принимает участие, выступает за Канаду на чемпионатах мира, понимаете? Для неё теннис — это всё оттуда, с детства. Но это надо было как-то вложить в Олечку и тут, может быть, и моя-то, в общем, моя доля не такая большая. Тут скорее папа, там бабушки водили, знаете, как детей водят. Но это очень важно — что ты вложишь в детей, потому что, ну, так я скажу, что это, пожалуй, самое важное вложение капитала.
Григорий АНТИМОНИ: да, тут трудно не согласиться, конечно.
Татьяна ЦЫМБАЛ: А внуки — это уже идёт, там уже на первом месте родители, а ты уже как бы помогаешь, ты уже сглаживаешь углы, ты стараешься, ну, что-то такое сделать приятное, что-то вот такое, знаете, что-то вкусненькое приготовить, как-то порадовать — вот такое вот. Но, по-моему, у нас… я не хочу хвастаться, но, по-моему, у нас получилось, потому что вот я через несколько дней возвращаюсь в Киев и получила, значит, в WhatsApp такое сообщение от внука, который живёт здесь. Он мне говорит, что, значит, в четверг идём с тобой в кафешку. И он собрал других внуков с половинками. Они заехали за мной, и мы пошли в греческий ресторанчик. Понимаете? Я говорю: «Ну что вы, это вы прощаетесь со мной?» Мы повспоминали детство, какие-то смешные истории, все смеялись. Действительно, это были такие тёплые очень воспоминания. Вот. И это награда. Это, безусловно, награда.
История семьи
Григорий АНТИМОНИ: Вы знаете, вот поскольку мы перешли как-то в семейную тему, я хотел бы спросить вас о ваших родителях.
Татьяна ЦЫМБАЛ: Мама — киевлянка, большой род, сёстры, тётушки. Было, знаете, были такие большие семьи, потому что дети рождались и рождались. Вот сколько рождается — столько… Они были, ну, скорее мещанами киевскими, потому что вот на Фундуклеевской был писчебумажный магазин Бумистровых. И там вот…и ей выпала очень сложная судьба, потому что с совсем ребёнком, крошечным ребёнком, она родилась в пятнадцатом году, в тысяча девятьсот пятнадцатом году, у одной из сестёр вот этой большой семьи. А там интересная была такая история. Эти две сестры, значит, две из них, из этих сестёр, они — Мария и Феодора. Феодора — это моя бабушка. Вот они вышли замуж за двух братьев. Это были военный врач и военный лётчик, в то время, в Первую мировую войну. И трагическая история моего дедушки, потому что он погиб в Первую мировую.
Григорий АНТИМОНИ: Который летал, да?
Татьяна ЦЫМБАЛ: Который летал, да, в семнадцатом году. В семнадцатом, до революции. То есть, ну, это уже вот революция была в октябре, да, Октябрьская. А, значит, вот…Но бабушка, когда пришла советская власть, бабушка, конечно, не могла сказать, что отец её ребёнка…она понимала, чем это грозит ей и ребёнку, что он служил в царской армии. Вот, и она скрыла. Я представляю, как этим молодым женщинам… что это означало сказать, что у тебя ребёнок без отца, и с этим жить. А, и тем не менее она, так сказать, это сделала и, может быть, этим уберегла и себя, и мою маму от преследований, от каких-то там утисков, як кажуть українською мовою. Вы понимаете, да? Вот, и … это вот такая история была. Я не видела его фото. Мама моя не знала фото…потому что все фотографии были уничтожены, ничего не… Я только знаю. Я когда-то пыталась что-то выяснить, но ничего нет, не за что зацепиться. Вот только эту историю я знаю, что бабушка Анюта и моя бабушка, вот Феодора, они были замужем за вот этими двумя братьями.
Татьяна ЦЫМБАЛ: И мамина сестра Стефания, вот, дочка Анюты, и моя мама Александра, дочка Феодоры — вот они были очень дружны. Ну, там были, да, ну, со всеми, в принципе, ещё у меня куча этих бабушек, поскольку их было много, и они давали по святцам имена, понимаете, то у нас была бабушка Маруся, и была бабушка, которой тоже дали Марии имя, но её назвали Манюша. Она была младшая. Вот. И вот это вот такая очень-очень хорошая была, дружная семья. Но история вот моего рода по маме вот такая вот, понимаете?
Григорий АНТИМОНИ: Так, ваш род, в общем, если говорить о киевской линии, в общем, это большая история.
Татьяна ЦЫМБАЛ: Эх, ну да, там много было, понимаете. Там были и репрессии. Ну, время это… я не знаю семьи, по которой бы не прошла вот так вот трагически история. Это репрессии. Я уж не говорю о Великой Отечественной, как мы тогда говорили, Второй мировой войне, когда это коснулось каждой семьи, без исключения. И, ну, понятно, не буду сейчас… отец, брат, дед… каждой семьи, и моей семьи снова это коснулось, потому что мой папа ушёл на войну во время финской кампании.
Григорий АНТИМОНИ: Ещё тридцать девятый год.
Татьяна ЦЫМБАЛ: во время финской кампании и мама осталась в Киеве. Папа даже не знал, что у него родился сын. В сороковом году у него родился сын. В сорок первом началась война, началась оккупация. А мама осталась с этим крошечным ребёнком, годовалым и с бабушкой они остались в Киеве. Настолько, как мне мама рассказывала, настолько пропаганда была такая, ну, естественно, антифашистская, это было понятно и всё, но они были настолько перепуганы, потому что она говорит: «Ты знаешь, были вот такие вот плакаты, значит, этот фашист, немец, и на штыке у него нанизаны младенцы». Вот, знаете, это же надо… если это ты видишь, а у тебя такой ребёночек маленький. Вот, они прятались в склепе на Байковом кладбище. Женечка, мой старший брат, вот этот, который родился накануне войны, он заболел дизентерией и умер. Мама похоронила его, а потом умерла её мама. Тяжело умирала. У неё была вот эта страшная, неизлечимая болезнь. А маме пришла информация, сообщение, что папа пропал без вести.
Григорий АНТИМОНИ: Это уже когда Вторая мировая…
Татьяна ЦЫМБАЛ: это Вторая мировая война, да. Вот, пришло это сообщение. Вы знаете, Грегори, вот я вспоминаю эту всю историю, и я вот думаю: Ну что же, как это, где это, где это вот… где это решилось всё, что они всё-таки встретились, что после всего… Я сейчас быстренько вам попробую рассказать это. А папа пропал без вести, там он на острове Эзель, он попал в окружение. И командование вылетело. Остров, Балтийская Балтика, да, командование вылетело на самолётах, а они остались. И таким образом он попал в плен. Мне он не любил… он никогда этого ничего не рассказывал. Он очень не любил вспоминать войну. Он только поднимал один тост всегда — за своего друга Лёню, который погиб у него на глазах.
Татьяна ЦЫМБАЛ: Ой… А маме он говорил, потому что мама мне рассказывала. Мама, значит, говорит, что он ей говорил: «Вот если тебе скажут, что вода горит — это правда. Вот море горело». Говорит, было очень страшно. Спрятаться было не за что. Кустика даже чахлого никакого не было. А если бы вот был хоть один патрон, то я бы не задумался. Ну а так даже нечем было, так сказать, уйти из этой жуткой ситуации. И таким образом он попал… он попал в концлагерь для военных, для военнопленных, значит, советских. Он бежал оттуда. Его поймали. Он бежал второй раз и оказался в Маки, во французском сопротивлении. Он примкнул к французскому сопротивлению. Там были наши… вот известная такая фамилия Василь Порик, да… Вот там были наши. Там же были антифашисты из Европы, были советские военнопленные какие-то, которые сумели убежать. И когда была оглашена капитуляция гитлеровской Германии, так они возвращались домой. Шли эшелоны, значит, в Советский Союз. Его эшелон направлялся в Волгоград, ну, Сталинград тогда, да, и проходил через Киев. Его родители жили недалеко от станции, от вокзала, вот где они… И он решил, ну… эшелон остановился, и там была такая длительная, достаточно стоянка. Это крупный железнодорожный узел, вероятно, там чем-то заправляли, я не знаю. Ну, и там длительная была стоянка и он решил, что он быстро сбегает, хоть узнает, где мама, что… понимаете, где они, живы ли они, всё….и успеет. И он прибежал. Мама жила с его родителями в то время, потому что из Киева она уехала. Ну, её мама умерла, Женечка умер, и она, значит, к ним примкнула, как бы. И он её там застал. И они вдвоём стали туда, чтобы она ему помахала, чтобы к эшелону его проводить. Они подбежали, а эшелон тронулся. И папа очень тяжело это пережил. Мама говорит: «Ты знаешь, он прислонился вот так вот к стене и говорит: “Боже, какая большая земля и некуда деться”». И они вернулись. И он таким образом соединился… Я не знаю, как бы было дальше. А может быть, это Волгодон? Вы знаете, да, кто строил Волго-Дон?
Григорий АНТИМОНИ: конечно.
Татьяна ЦЫМБАЛ: может быть, это… Вспомните, люди… вспомните «Чистое небо» Чухрая, фильм. Какая судьба ждала вот этих людей, которые перенесли все ужасы войны и, в результате, вернулись на родину. Ну вот так, вот, такая ещё одна история у нас с нашими мужчинами. И повторяю, что всё это про Маки я узнала на похоронах моего папы. Он не рассказывал об этом. Мне не рассказывали. Я не знаю, это, может быть, тоже они меня берегли.
Григорий АНТИМОНИ: Как вы думаете, почему? Как вы думаете?
Война и возвращение ветеранов
Татьяна ЦЫМБАЛ: А я вам скажу, почему. Потому что, вы знаете, что такое… Во-первых, то, что мама осталась в оккупации... Это, понимаете, это уже был большой… да, это был большой… да… где вы… сейчас уже, слава богу, этого нет в анкетах, а тогда же это всё было. Поэтому даже это, наверное, было очень непросто. Второе: что значит… это тоже клеймо — плен. Они были виноваты, что их оставили, и они были в окружении, их оставили, и они попали в плен, понимаете? Они были виноваты. Вот. И ещё один немаловажный фактор, как я понимаю… вот мне сейчас, я это рассказываю, и я возбуждена. Вот. А я представляю, как тяжело было всё это ему вспоминать. Поэтому… вообще я замечала за людьми, которые действительно прошли фронт, — они не очень любили это вспоминать. А потом сегодня открываются такие страницы и такие истории, что можно понять, почему им горько об этом говорить и почему не хочется.
Григорий АНТИМОНИ: да, это понять можно, да. Наверное, и в нынешней войне тоже так же участники через какое-то время будут так…о чём-то…
Татьяна ЦЫМБАЛ: У них… понимаете, они… знаете, я смотрю на ребят — красивые, молодые, с наколками, с серьгой, очень много ампутантов. Они держатся как-то вместе, и они вот сейчас… всё-таки очень развито протезирование и в Украине. Я думаю, что наши ортопеды, травматологи сейчас лучшие в мире, потому что у них такая практика, такие случаи — они ставят людей на ноги. И я, вы знаете, они… я не знаю, как правильно какое слово подобрать. Это естественно, и они ведут себя очень достойно. И, естественно, эти ребята… вот ты смотришь: он идёт с железной ножкой, в шортиках, спокойно, и с ним идёт девочка, они стоят, смеются, разговаривают, пьют кофе, в колясочке, шутят — у них свой…И, конечно, нам самое главное сейчас, как бы, понимаете, очень бережно к этому относиться, не навязываться своим сочувствием, своим таким каким-то интересом. Это очень большое испытание сейчас будет. Я всё-таки верю, что эта война закончится. Хотя… если раньше мы говорили: «две-три… да, две-три… вот к весне…», понимаете, то сейчас мы понимаем, что это может затянуться. Вот. И поэтому это немножко другая жизнь в социуме. Сейчас в Киеве делаются безбарьерные переходы, потому что очень много людей не могут спускаться по лестнице в подземный переход. Вот, не очень много, но есть такие, и мы должны о них думать. И много-много другого.
Григорий АНТИМОНИ: Вы знаете, вот я хотел вас спросить… вы наверняка тоже об этом думаете. Вот эти ребята, да, те, которые на своих плечах эту войну прошли — вот с чем они … Допустим, вот мир какой будет, такой будет — с чем они вернутся в эту жизнь?
Татьяна ЦЫМБАЛ: Они будут другими. В каком смысле? Я не знаю, Грегори, вы… вы жили уже в другом мире, а я помню афганцев, которые возвращались. Они были старше своих сверстников. Они что-то такое узнали о жизни, которое здесь, на гражданке, мы не знаем. И надо их понимать. Вы знаете, что в Соединённых Штатах… я знакомилась просто с этой статистикой для какой-то своей передачи, потому что у меня были программы о волонтёрах украинских. У нас очень интересные процессы в обществе происходят. Вот. Что вот буквально до последних лет наблюдаются суициды среди ветеранов Вьетнамской войны. Им очень непросто войти, социализироваться в эти условия, понимаете? Очень сложные проблемы в семьях. Тут тоже, женщины должны как-то понимать и адаптироваться. И есть у нас и психологи, которые работают, центры волонтёрские, которые работают с, так сказать, с сознанием новых обстоятельств этого сожительства нашего, даже не сожительства, а как это лучше сказать, общежития, да? То есть тех условий, в которых оказалось общество. Безусловно. Но эти ребята у меня вызывают, знаете… я как-то пришла в один центр ортопедический, вот, и, естественно, там очень много ребят туда приходят. И вот я застала мальчика… они с ним… мальчик, я говорю… ну, для меня мальчик, ему по-моему, двадцать два года было, они его называют Денис, Денис… там с ним разговаривают. И вот он стоит -у него нет ручки и нет ножки. И он этой одной ручкой так ловко управляется с телефоном, понимаете? И он там что-то себе… Мне надо так держать одной рукой, а второй я буду…понимаете? А он… а он так… Я говорю… Мне говорит: «Да». Вот я говорю…Говорит: «На войне он был, с фронта». Вот. Это горький очень разговор. С чем они придут? Они придут с другим мировоззрением, они придут с другим опытом жизненным. И они придут… это говорю я, Господи, которая просто видит, но не чувствую, не была там. Я не была на фронте, понимаете? Вот они придут со своим… Они будут держаться друг друга. Это всё по афганцам. С афганцами я общалась очень хорошо. И я знаю, что они открыли, например, свой ресторан, где нет ступенек.
Татьяна ЦЫМБАЛ: Понимаете? Они… то есть это адаптация на таких уровнях, которые мы даже не предполагаем. И это работа для всего общества. Не только для их семей, не только для их вот этого сообщества, комьюнити, да, а и для власти, для всех.
Григорий АНТИМОНИ: А обида будет у них? А обида — как вы думаете?
Татьяна ЦЫМБАЛ: Я думаю, у них будет такое, знаете, очень обострённое и очень, как это сказать, чувство справедливости и желание отличить белое от чёрного и не воспринимать полутона. Я думаю, такое вот будет в отношениях. Это сложно очень, потому что когда ты как бы в общежитии с другими людьми, то, конечно, надо учитывать… а тут будет достаточно всё чётко. Достаточно чётко принимают. Не принимают…Я как-то… мальчик совсем молоденький, он едет в коляске по аллее в парке, это больница, это Феофания. Вот он едет, значит, по этой аллее и я хочу… я вижу, он ручечкой вот это вот, понимаете? Вот он… И я думаю: ну, подойти… ну, там же просто ты возьмёшь за руки — и он поедет. Что же он… это же трудно. Вот. И спросить…. Я спросила. Я говорю: «Я тоже туда иду. Может быть, я вам помогу?» — Нет, спасибо. Я боюсь обидеть, понимаете? Он себя чувствует абсолютно полноценным. Это сложно.
Григорий АНТИМОНИ: Я знаю, что вы много снимали о чернобыльцах. Я хотел просто спросить, как можно какие-то аналогии провести между ними и теми, кто прошёл войну.
Татьяна ЦЫМБАЛ: вы знаете, это, наверное, вот то состояние фронта, опасности. Враг, правда, другой, да. Тут всё-таки враг очевидный и слышно, когда дроны летят, и понятно, когда баллистика, когда это ракета, да. А там ты не видишь и не знаешь, и ты можешь в это пятнышко сейчас вступить — и до побачення, до побачення, понимаете? Вот. А можно и… может и принести. Я как-то зашла… была, по-моему, в бункере мы с Назарием Яремчуком, был его концерт. У нас очень много тогда ездило… ну, немного, но были бригады, которые тоже поднимали дух. Ну вот да, фронтовые, как сейчас ребята ездят, да. Вот, и я с Назарием была. И это был первый… я… делали мы репортажи с бункера, из которого руководили созданием саркофага. Там такие специальные были краны и укладывали, да, этот саркофаг. Вот. И такой прозрачный был коридор, такой проходил, значит, из одного помещения, не по улице, не дай бог, а…Но я увидела четвёртый реактор в это окошко. Но я, конечно, остановилась. Знаете, я остановилась посмотреть: как же, как же это оно выглядит? И тут ко мне подходит человек в белом. Шапки должны были быть обязательно прикрывать голову, и, значит, маски, и белые эти одежды. Он говорит: «Сколько вы тут стоите?» Я говорю: «Вот только…» — «Марш отсюда. Альфа-излучение. Вы потеряете зрение». Понимаешь? А кто его знает? И наш оператор Юрочка Бордаков, который побежал… они же сумасшедшие эти операторы, понимаете, им же тоже всё это… это же класс — вот такое снять. И он поднимается на крышу, где лежат графитовые стержни, понимаете? То есть это такое излучение. И эти все ребята, которые сбрасывают -они там секунды могут оставаться в этом месте с этими стержнями. Они в свинцовых этих фартуках. Всё такое… Он попёрся туда с камерой. Его часы потом на Телефильме висели, он их носить не мог. У нас были камеры… вот когда я ехала первый раз, там своя история, не буду, просто это долго, но у нас уже не было ПТС чистых. С нашими ПТСками уже нельзя было -железо брало…
Чернобыль: невидимый враг
Татьяна ЦЫМБАЛ: И… а мы ехали туда с большой программой, и надо было… выписали ПТС из Днепропетровска, и шла эта машина с камерами для того, чтобы поехать в Чернобыль. Но мы приехали именно в Чернобыль. Это был июнь. То есть вы знаете, что до мая вообще ничего не говорили и не понимали.
Григорий АНТИМОНИ: Я как раз об этом и хотел спросить.
Татьяна ЦЫМБАЛ: Вот. Да, да. Ну, там такая история была, что… Ну, мы не знали. У моей мамы как раз день рождения двадцать пятого числа. И мы вот посидели у мамы дома, поздравили её. А двадцать шестого у меня были новости в одиннадцать часов. И я ехала на работу и встретила нашу журналистку тоже, которая в новостях работает. Она мне говорит: «Слушай, ты не слышала, что там взорвалось в Чернобыле?» А мы знали, что такое Чернобыльская станция? Мы туда ездили. Я вот лично… я ездила на ленинские коммунистические субботники. Мы там отрабатывали ленинский коммунистический субботник с концертами. Художественные коллективы, гости радио, наши ведущие, какие-то фрагменты наши, там мультики привозили и всё. И вот, значит, я говорю: «Нет, я ничего не слышала. Слушай, ну сейчас придём — узнаем». Ничего. Ничего. Потом, вы знаете, была демонстрация. Потом у меня была велогонка мира, пятого числа был финал.
Григорий АНТИМОНИ: Знаменитая.
Татьяна ЦЫМБАЛ: да, финал велогонки мира.
Григорий АНТИМОНИ: И никто ничего не знал.
Татьяна ЦЫМБАЛ: Да. И я должна была озвучивать это дело, да, с микрофоном. Значит, вот. И… А ко мне приехала из Ленинграда мой педагог Тамара Вадимовна Останина. Вот, она очень любила в Киев приезжать. И, в общем, я ей говорю, мы с мужем говорим, что: «Тамара, у нас тут небольшой атомный взрыв, может, вы уже не будете ехать?» Она говорит: «Это что, как раз надо же увидеться, если что, да хоть последний раз». И вот она приезжает, и мы с ней пошли гулять. Тридцатого числа мы с ней пошли гулять, и как раз в это время ветер подул в эту сторону. Они же… ветер же подул в Швецию, и из-за этого узнала Европа, узнал мир о том, что там такая история. А тут, значит… и представьте себе, что на следующий день у меня пропадает голос. Просто не образовывается звук. Не то что я не могу говорить, я кашляю, ничего нет. Ну, конечно, в общем, нашли профессора, который мне сказал: «Всё нормально, это период полураспада йода, и у вас через девять-одиннадцать дней появится сам собой голос. Ничего не надо делать». И что делать? А что делать с велогонкой? Я говорю: «Тамара Вадимовна, идите читайте велогонку мира». Понимаете? Вот такая вот была история. То есть это я вам говорю о том враге невидимом. И Украина всё… там очень много тоже… Вот как же и здесь такого, что можно… и большинство людей не переживёт никогда в жизни. Киев и тогда, и сейчас -это картина… это всегда будет со мной — первый день войны. Чернобыль, когда из Киева уехали дети. Я где-то говорила, уже не помню… я где-то говорила, что можно представить город без деревьев, можно без реки представить город -ну, запросто, да. Но там, где живут люди, там есть дети. В Киеве не было детей. И уходили эти автобусы. Дети страшно радовались, что куда-то везут, что они куда-то уезжают, понимаете? А мы понимали, почему они уезжают и когда они вернутся. И вот эта программа, о которой я говорю, в июне, я считаю, что это хорошее было очень дело, то, что в то время могло сделать только телевидение, когда не было вот этого вот WhatsApp, Viber, там Telegram, да, ты раз, раз, раз — и всё, и ты уже разговариваешь с Сингапуром. Вот. А тогда этого ничего не было. YouTube тоже…ты не поставил — и да. Вот. А это только так можно было увидеть своих родственников и своих детей, которых вывезли из Славутича. Там вообще город же был — его не было. Ликвидаторы были, я вам скажу, значит, связь с внешним миром фактически никакой нет. Письма нельзя было посылать. Более того, отстреливали животных — это тоже понятно, но это было очень жалко. И в Зелёном мысе — это город вахтовиков, да? Вот они с работы туда, вахта там две недели, да, но спать-то где-то надо, надо где-то есть. И они вот в Зелёном мысе были построены, был городок такой для вахтовиков, и они туда приезжали. И вот там они спрятали… ой, это ещё одна тема, Грегори, они спрятали двух собачек. Один был большой пёсик, а второй маленький. Этот большой — рентген, а маленький — микрорентген. Понимаете? И сегодня я, когда смотрю на наших ребят, которые спасают кошек, хрюшек, каких-то бычков, понимаете, на фронте и в блиндажах с ними живут… И у сына моей знакомой, значит, когда он выезжает, он говорит: «Ма, ну, я пошёл пострелять». И он, значит, выезжает, и с ним заскакивает в машину… только видишь, он идёт, уже он заскакивает в машину кот Сержант, понимаете? То есть вот это такой абсолютно… да, не бывает в обычной жизни, не бывает.
Григорий АНТИМОНИ: Наше время, к сожалению, закончилось, но мы обязательно продолжим с вами разговор, если вы не против. Я напоминаю, что у нас в гостях была Татьяна Цымбал, с которой мы обязательно продолжим разговор. А я прощаюсь с нашей аудиторией, и до следующей субботы. Спасибо.
КИЕВ ВО ВРЕМЯ ВОЙНЫ, ДОМ, РОССИЯ И УКРАИНА
Часть вторая
24 ФЕВРАЛЯ 2022 ГОДА: ПЕРВЫЙ ДЕНЬ ПОЛНОМАСШТАБНОЙ ВОЙНЫ
Григорий АНТИМОНИ: Здравствуйте, уважаемые телезрители. Это программа «Час интервью». Мы продолжаем разговор с Татьяной Цымбал — легендарной киевлянкой. Сегодня поговорим о её жизни и о том, что происходит в Киеве. Начнём с вечера 23 февраля 2022 года.
Татьяна ЦЫМБАЛ: 23 февраля я записывалась на канале «Интер» в ток-шоу «Касается каждого». Ещё в гримёрке я заметила, что Дарья, работавшая с детьми-сиротами в фонде Рината Ахметова, всё время смотрит в телефон. Я спросила: «Даша, что они будут делать без вас, когда вы уйдёте в студию на два часа?» Она серьёзно ответила: «Мы вывозим детей из Мариуполя». После записи я поздно вернулась домой. Около пяти утра позвонил зять из Торонто: «Татьяна Васильевна, война. Бомбят Киев и Львов». Я ответила: «Андрей, у нас тихо». Это был первый сигнал.
Григорий АНТИМОНИ: Это было уже 24 февраля?
Татьяна ЦЫМБАЛ: Это было 24 февраля. Это был первый день войны, и я пыталась уже как-то досыпать. Конечно, какие-то… Я сразу в телефон. Я и потом надо было выйти на улицу. И Киев меня потряс. Я вышла, я живу в центре, я живу между Софией и Майданом — это исторический центр Киева. Я вышла на улицу, и люди ходят по улице, транспорта нет, а мне нужно было элементарно купить хлеб. И мне говорят, что хлеба нету. Я смотрю — наш магазин закрыт, который у меня прямо под домом, где-то, наверное, на Крещатик… И было интересно, что эти люди, которые оказались где-то по дороге, встретились мне, все понимали, о чём мы, все думали об одном и том же, То есть все друг друга понимали. Вдруг я встречаю: идёт снизу от Майдана женщина и говорит: «Танечка, вы в Киеве?» А я смотрю: «У вас же горело окно, а мы тут живём тоже. Мы ночевали в метро». Мы с ней никогда не виделись, никогда не здоровались. Вдруг все стали родными. Идёт какой-то мужчина. Я говорю: «Не где хлеб есть? Где открыт магазин?» Он говорит: «Вы говорят, на Крещатике». Бомжи, которые, они сообщали, что где, потому что они жили на улице, и они это всё… И мы пошли с ним в магазин, туда, на Крещатик. И да, был открыт один магазин на Крещатике. Дело в том, что не было подвоза. Дело в том, что мосты днепровские были закрыты, и поэтому в магазины не было подвоза, не было торговли. Люди не могли приехать на работу, кроме всего. И когда я там что купила, там мне надо было хлеба, то у них, по-моему, тоже не было. Это другая уже история. И я мальчику, который там менеджеру, я их всех называю мальчиками, потому что это молодой человек, и я говорю: «А почему вы работаете, а другие не работают, а вы работаете?» Он говорит: «А потому что мы ночуем здесь. Мы здесь ночевали, а они не могут добраться». И я пакую там какие-то, что я там себе купила. И стоит совершенно незнакомый, опять же, в очереди молодой человек. Он подходит и начинает мне помогать. Я звоню… С этим хлебом, расскажу историю. Звоню своему очень хорошему другу, завлиду театра Леси Украинки, которая живёт там в двух кварталах от меня. Я говорю: «Боря, у меня ни крошки хлеба, нигде хлеба нету». Он говорит: «Вы я посмотрю, у нас напротив там у нас, что там у них Фуршет, магазин. Я говорит, посмотрю, если есть — нет. А так я с вами поделюсь. У меня там немножко осталось». И мы с ним договариваемся, что мы будем идти навстречу друг другу. Транспорт не ходит, но мы будем идти навстречу друг другу и обязательно встретимся. Это недалеко. Мне надо пройти площадь Богдана Хмельницкого и по Большой Житомирской подняться вверх. А ему нужно спуститься, по одной стороне. Говорит: «Давайте я буду по правой стороне, а вы идите от себя по левой стороне». Всё, мы договорились, что я выхожу на площадь Богдана Хмельницкого и здесь я не могу удержаться от тех ассоциаций, которые у меня вызвал Киев. Он для меня стал, живым каким-то. Это была бесснежная зима, голые, прозрачные такие деревья, серый асфальт, пусто. Ни людей…
Григорий АНТИМОНИ: А взрывы были?
Татьяна ЦЫМБАЛ: Ни машин. Я сначала не слышала. Они, видимо, ещё так прямо не долетали. Они были, они же подошли к, они, наверное, думали: «за три дня». Они же подошли: Ирпень, Буча, Гостомель. Они в Гостомель — это ж первое… Вы помните, что они десант высадился в Гостомеле.
Григорий АНТИМОНИ: Да, аэропорт.
Татьяна ЦЫМБАЛ: Аэропорт, да. Уничтожили этот уникальный совершенно «Мрию», которым весь мир, в Южную Америку наши летали и помогали людям. Я вышла, и стоит Богдан на коне. Никого. Передо мной перспектива Владимирской улицы, уникальной совершенно. И вдруг я понимаю, я думаю: Киев… Он так получается такой чистый. Нету грязного снега, нету вообще этого гудков, суеты какой-то. А он , как будто он умылся, как перед смертью. Это когда человек одевает чистую рубашку. И только возле управления внутренних дел, там как старые киевляне называют — присутственные места, там стояли люди в чёрных, это были уже внутренние войска, да? Как-то это сейчас это плохо… И там стояли люди в чёрной форме. Они что-то между собой разговаривали. И дальше я выхожу на Большую Житомирскую. Это центр, оживлённый центр. Тоже никого. Я понимаю, что я Борю точно встречу. Боречку. Я обращаю внимание, что огромные каменные эти вазоны с цветами, которые украшают улицу, разбитые, вывернутые на асфальт, люди пытались делать какие-то преграды, да, пока ещё поставили ежи противотанковые. Такое и я вам должна сказать, что это такое было сильное… Я никогда Киев таким… Да. Был этот, господи, ковид, тоже было там что-то перекрыто, там что-то такое, нельзя было в парках гулять первое время. Но это совершенно уникальное было впечатление у меня. Конечно, встретились с Борисом, и что делать? Была такая растерянность, и дома вдруг стали пустыми. У нас в подъезде старый дом такой, да, и у нас, по-моему, осталось человека два-три. И вечером, конечно, было так тревожно, когда темнеет, потому что мы знали, что есть, тогда была информация о диверсионных группах, которые… А потом, когда я сижу у себя на Малой Житомирской, и вдруг сообщение, что уже оккупация дошла до Брест-Литовского проспекта, до проспекта Победы, что они в Святошино, что это… И ты не понимаешь. Я вам больше того скажу: мама подруги моей дочки, которая живёт тоже в центре, на бывшей улице Ленина, сейчас Богдана Хмельницкого, всё такое, она… Юлька говорит: «Мама, немедленно в бомбоубежище, что-то такое, танки уже на проспекте Победы». А она говорит: «Юля, о чём ты говоришь? Какие танки? У нас такие пробки», такое было, так это воспринималось, потому что это трудно даже представить. Как? Если в Херсоне руками останавливали… Говорили: «Ребята, не надо». Они говорят: «Мы же пришли, вас же тут вот…» Он говорит: «Нет, да всё нормально, не надо». Ой, извините. И это конечно, удивительные были первые такие… А я не знаю, это мне рассказывала приятельница моя, знакомая из Сум. Она говорит, что к ним же сразу вошли.
Татьяна ЦЫМБАЛ: И она мне говорит: «я — говорит, — такие хлопчики, вони такие молоденьки, такие голодни». Говорит, вони заходят, заходят, и просят там, и просят дать уже что-то цивильное и заховатись. Вони кажуть: «А у нас нема, нам на 3 дни дали паёк, паёк». И мы как-то даже их жалели, это первое такое ощущение, потому что это нельзя было себе представить.
Григорий АНТИМОНИ: Возникло единение, желание помогать друг другу?
КАК ВОЙНА ИЗМЕНИЛА ЛЮДЕЙ
Татьяна ЦЫМБАЛ: Люди разные, конечно, есть люди, которые какую-то трагедию пережили, которые… Это для всех нас, трагедия, но какие-то личные потери, личные какие-то… Разные люди, по-разному устроена голова, разное восприятие, разные, эмоциональные характеристики. Но, это — добрее стали. Добрее, наверное, по… Беда, к сожалению, почему нас беда учит быть добрее, да? И это понимание того, что кому-то тоже плохо. У меня ещё было одно яркое, есть такое впечатление. И до сих пор после сильных обстрелов, когда где-то бухает рядом, и ты не знаешь, а вдруг это он где-то, или ты слышишь, как летит этот шахед…и после этого, после бессонной ночи, после всего этого, после уже пять часов утра, и ты… Как вы там, Дарница, там, там… Я… Что, Дарница, удалось поспать там, да? Как вы там, Оболонь? Что у тебя… Сыну звоню, он… Или пишу, пишем, потому что боимся же разбудить друг друга, если даст бог, удалось уснуть. И я выхожу после такой ночи, я выхожу на Майдан и смотрю идут люди. Кто-то с собачкой гуляет, кто-то там ещё что-то такое. Кто-то разговаривает, кто-то спешит, кто-то гуляет. А мне хочется их обнять, потому что я понимаю, что мы в это самое время… Мы все такое пережили. Они точно такое же пережили, как я. Они тоже не спали эту ночь идут на работу, идут в магазин, отвели детей в садик, И жизнь продолжается. И у меня был такой момент, когда у меня на следующее утро было назначено интервью. И что? Не выспалась. Есть какой-то макияж, да. И что? Как я могу подвести людей? А люди же придут, и всё. И ты идёшь, и они идут, и мы дальше делаем своё дело. Больше того, я вам скажу смешную такую историю, что до какой степени люди входили в положение друг друга, даже когда не просили об этом. Я обратила внимание: шестнадцатый троллейбус — это Лукьяновка. На остановке именно Лукьяновка. А там всё разбито. И люди выходят из троллейбуса, а те, которые должны сесть, они пытаются там, ждут, пока эти выйдут, и выходящие отдают им свои билетики. То есть абсолютно какие-то удивительные такие проявления заботы взаимной. Это правда. Может быть, многие, некоторые не совсем со мной согласятся, но я делюсь с вами тем, что я наблюдаю.
Григорий АНТИМОНИ: Очень важны ваши наблюдения первых дней войны и те новые черты, которые вы увидели в украинцах.
Татьяна ЦЫМБАЛ: Не думали, что мы такие, да. Все бежали, все спешили, все были заняты своими делами. И вдруг… Правду я говорю, это правда. Поэтому не верьте, что война делает людей черствыми, жестокими. Разные бывают люди. Но…
Григорий АНТИМОНИ: Это состояние киевлян сохраняется и сегодня?
ВНУТРЕННЯЯ МОТИВАЦИЯ ЖИТЬ
Татьяна ЦЫМБАЛ: Эх, в основном, да. Но я хочу, кстати… Очень вовремя я вспомнила то, что я прочитала буквально позавчера, прочитала в интернете. Это было опубликовано в «Украинской правде». Есть такое издание, очень хорошее, солидное, которому можно верить. Да, «Украинская правда». Есть такая рубрика «Жизнь». И там «Життя», да. И там был напечатан материал, который говорил о исследованиях, которые проводятся, в частности, в Украине. Но вы, наверное, эти исследования: насколько счастливы люди в каких странах? Буквально по шкале как, там больше, там меньше. Оказывается, оказывается, что было три волны таких исследований во время этого полномасштабного вторжения, оккупации, войны. И сравнение этих результатов идёт. Вы что меня поразило? То, что я постараюсь сейчас вспомнить, чтобы сформулировать это правильно. Украинцы, а у них уровень этого, грубо говоря, счастья, благосостояния повышается. В исследованиях третьей волны он выше. И не потому, что они привыкли… К войне невозможно привыкнуть. К этому невозможно привыкнуть, когда ты просто в городе идёшь, например, в салон. Салон, да, у тебя совсем так, да. И вдруг ты слышишь это «Плине кача». «Плине кача» — это после Майдана. Это хоронят героя. И люди останавливаются, и ты смотришь в перспективе Красноармейской, Большой Васильковской сейчас процессия. Броневик с флагом, с этим репродуктором, а за ним автобусы с военными. Они прощаются со своим побратимом, как у нас говорят, побратимом, да. Останавливаются, и всё. И у тебя комок. И не потому, что ты какой-то, ты встал, отдаёшь, а просто ты не можешь дальше идти. Ты просто понимаешь, что происходит. Я стою, смотрю на это и думаю: «Господи, это же чей-то сын. Господи, там кто-то, может, детки какие-то остались». И это повседневная такая жизнь. И это дальше идёшь в салон. И я прихожу и говорю: «Девчонки, я сейчас успокоюсь, дайте чайку». И привыкнуть нельзя, но за счёт чего повышается этот уровень так называемого счастья и благосостояния? Материальное учитывается, но мы не об этом, а именно состояние психологическое — за счёт того, что украинцы учатся жить в этих условиях, И но один показатель, удивительно тоже, один показатель стабильный, который проходит через все три волны исследований, — это внутренняя мотивация жить.
Татьяна ЦЫМБАЛ: Внутри это то, то есть востребованности своей, какой-то возникло. У нас ведь это громкие могут показаться кому-то слова, но у нас этого не было. Что называется гражданским обществом. И поскольку я была вашей коллегой, и у меня были ток-шоу, и в 2014 году, с десятого года, они немножечко менялась тематика, но, во всяком случае, это были ток-шоу с разными темами обсуждений. И с 2014 года — мощнейшее движение волонтёров. Мощнейшее. Если раньше волонтёры были в больницах, да, кто-то там больные люди, у кого-то родственник больной, он приходил в больницу, помогал другим, всё, то это было просто, такое… Такие есть примеры, когда муж ушёл воевать, а ведь они шли воевать… У нас же армия была в каком состоянии. И поэтому собирали на работе на бронежилеты, Это ж… Мы не будем сейчас… Не потому, что Украина так к этому отнеслась. Украина просто отдала в 1994 году, имея третий в мире атомный потенциал, она поверила. Она поверила, что теперь же ей обещают территориальную целостность. Не знаю. И отдали. А что, а что, от кого нам защищаться? У нас все друзья, братья вокруг. Это Россия, это тут Польша, это Венгрия, а это Словакия. Чего? Это я так понимаю, что произошло. И поэтому, когда это происходило, то это и были такие волонтёрские… Куда ты просто мог прийти и принести там пятьсот гривен, тысячу гривен, на что-то, чтобы отправить ребятам. Более того, я вам скажу, это отдельный разговор, как я канадцам благодарна. Потому что когда я приехала сюда в 2022 году, и только это всё… Тут тоже, по крайней мере, окружение, с которым я общалась, они были в шоке от этого всего. И дети мои обратились к своим друзьям, и через фонд, которым занималась моя подруга в Киеве, да, они присылали заявки, заявки для ВСУ, заявки… Я очень хорошо помню, Житомирской теробороны. А ведь это сразу было, такое движение, ещё во времена Майдана были такие… Территориальная оборона — это жители, местные, мужчины. Большой, огромный какой-то такой двор с высотками, да, где жилой, и люди объединялись для того, чтобы… Мало ли тут, эти «титушки» там и всё такое, да, и защищать это. А потом тероборона — это стало уже просто… Эти блокпосты стояли, и тоже сердце обрывалось, когда ты едешь, и эти мешки, эти ребята стоят, кто в чём… Пишут там, что обувь… Летит… Обувь, если можно какую-то. Собирали. Я говорю: «Давайте так, у кого игрушки, у кого… Потому что деткам ихним что-то ещё прислать». Как-то их порадовать. И канадцы откликались. Удивительно. Я невероятно благодарна. Те, кто тогда помогал, они это знают, кому я адресую это. И ты едешь, и стоят эти… И стоят эти парни, местные какие-то дядьки, такие. Это не то, что там регулярные… Они стоят, и у них флаг стоит украинский икона.
Григорий АНТИМОНИ: Мы с женой были в Украине в 2023 году. Но я хорошо помню начало войны и постоянное ощущение, что может произойти непоправимое: сообщали, что кого-то задержали на той или иной улице…
Татьяна ЦЫМБАЛ: Это я вам говорю, да, о диверсионных группах.
ВЛАДИМИР ЗЕЛЕНСКИЙ И СПРАВЕДЛИВЫЙ МИР
Григорий АНТИМОНИ: Моим главным открытием стал Владимир Зеленский. И это открытие продолжается до сих пор. В тот момент должен был появиться человек, способный объединить страну и остановить происходящее.
Татьяна ЦЫМБАЛ: Я очень надеюсь, что мне… Я только с такой тревогой смотрю, как он выдерживает это всё., как это можно мотаться по миру, выдерживать этот прессинг и выдерживать ещё какие-то политические претензии каких-то… Внутри страны — тоже это есть, И этот… А сейчас с языком эти проблемы, да, украинский, русский язык… Он из Кривого Рога, он русскоязычный, он КВНщик в прошлом. У него всё это… И он стал говорить по-украински. Я видела какое-то уже его интервью, когда он сидел, и что-то там пресс-секретарь стоит, он говорил: «Ой, як це российскою». Да, вы, уже, уже, уже это органично так. И я думаю, что это удивительно, как он объединил мир и как он открыл миру позицию Украины, то, что происходит в Украине. Вы у меня тогда… Ой, есть… Я брала как образцы его речи для студентов. Мы анализировали, как она построена. Я понимаю, что есть спичрайтеры. Я понимаю, что, у нас нормальная, серьёзная страна. Но, то, что он умеет это реализовать перед микрофоном, перед аудиторией, это само собой. Но как это грамотно всё было сделано. Я говорила: «Ребята, обратите внимание, вы будете… Вы тоже, у вас будут монологи в кадре, вы тоже будете что-то рассказывать людям, вы будете общаться с людьми. Посмотрите, как это построено». Да, как Стив Джобс у нас тоже был такой любимый герой, потому что он же был приколь… Он же сам свои презентации проводил, да. И он нашёл для каждого парламента, перед которыми он выступал, они нашли, ребята, молодцы, такие болевые точки, которые дают людям этой страны понять украинцев сейчас. Это…Он вспомнил в Великобритании, он вспомнил Черчилля. Он вспомнил, что мы на земле, на воде, помните, в небе, и не отступим, да. Потом-то просто это вот… Там, в Соединённых Штатах, он говорил о Нельсоне Манделе, который борец за свободу, который… Да-да-да. Помните это всё? И в Кнессете и так далее. И я слушала это и понимала, что это очень хорошие образцы риторики, кроме всего. А то, что они… То, что они выдерживают, эти ребята, и сейчас… Очень такая, по-моему, очень хорошая команда у него собралась. Дай бог, дай бог… Я не знаю, какая ещё надежда. Вы видите, как шатко всё в мире.
Григорий АНТИМОНИ: Вы буквально, наверное, два дня назад я услышал от него очень чёткую формулу прекращения войны, которая ко мне, вошла, легла на сердце, если так можно сказать. И эта формула звучала так: «Мы не должны дать возможность агрессору…» А… Как же он сказал? Смысл такой: получить…Цель — не дать агрессору воспользоваться… Не дать, да, не дать воспользоваться результатами агрессии. И да, совершенно, совершенно верно. Речь не шла о том, что мы вернём это отобьём это да. Он сказал, что мы не должны дать возможность агрессору получить, то, что он может завоевать в результате этой агрессии, примерно так. Мне так понравился этот смысл.
Григорий АНТИМОНИ: Да. Так смысл того, что сказал Зеленский, оно не сводилось к каким-то призывам: отберём эту территорию, захватим эту, вернём… А он сказал: «Мы не должны дать возможность агрессору получить плоды этой агрессии». Это настолько точно и адекватно. Я так мысленно ему аплодировал.
Татьяна ЦЫМБАЛ: Да. Потому что это намного глубже смысл того, что мы называем справедливым миром.
МОЖНО ЛИ ДОГОВОРИТЬСЯ С АГРЕССОРОМ?
Татьяна ЦЫМБАЛ: Это не ещё взять двести метров квадратных или ещё зайти на окраины какого-то города. Это намного важнее для будущего. Для… Как это можно? Силой можно всё? Нет преград для дубины, для…, нет преград. И всё, да? Для бандюганов, извините меня, которые воруют, которые, вы знаете… У меня такое слово это напрашивается… Я не знаю, как-то– «тырят». Как? Если ты заходишь в дом, и вы помните эти кадры, когда, техника, детские игрушки, косметика — они пакуют, пакуют, отправляют. Что это за армия? Как это может быть?
Григорий АНТИМОНИ: Вообще что это за люди?
Татьяна ЦЫМБАЛ: Да. Что это? Так, а почему вы… Так воюйте. Есть линия, в конце концов… Тут очень много ассоциаций. Но это очень важно, потому что я вам больше того скажу, что из последних всяких, интервью и того, что происходит в YouTube, я смотрю, я вижу, что, может быть, меня многие не поймут, что договариваться бесполезно., люди мира пережили колоссальную трагедию в двадцатом веке. Они пережили две жуткие войны. Потеряли огромное количество живых людей. Да, потеряли просто. Погибли люди страшно и мученически, и на фронте. И они о чём-то договорились. Они поняли, что такого не должно быть. Они создали эту организацию Объединённых Наций. Они договорились, что разоружение будет, что всё, и какой-то процесс, какие-то были правила, по которым разработали, по которым жило общество человеческое на Земле. И являются какие-то… Вы сказали… Кто?
Татьяна ЦЫМБАЛ: И никто ничего не может. Почему? А что тогда? И как, как… Во что тогда верить, на что тогда опираться? Я вижу россиян. Я сейчас вам приведу пример. Я думаю, что и зрители… Вы смотрели это интервью с Катей Гордеевой И Петром, да, с этим… Что меня поразило? Я смотрю на них: сидят два молодых человека, одного приблизительного возраста. Они росли одинаково, в одной стране. То есть они смотрели одинаковые мультики, книжки, они одинаково как-то воспитывались. Более того, они коллеги, они работали на одном канале. Да, они оказались по разные, стороны. Хотя, Катерина Гордеева позиционирует себя как иноагент, да, но не она позиционирует — она оказалась в таком ранге. И они даже… Иноагент российский и воин ВСУ — они не понимают друг друга. Они говорят на одном языке, у них общая история, они не понимают друг друга. И я такое открытие сделала для себя. И смотрю сейчас тоже на ситуацию Израиль — Иран, где можно проводить аналогии, потому что семьи тоже разделены. Это сёстры живут в разных странах, да, и это… И решения нет. Решения никакого. О договорах, о том, чтобы понять, сострадания… Там, я не знаю… Этого нету. Я прихожу к выводу: просто не начинать. И если появляется, извините за выражение, урод, надо всем миром дать по мозгам, по рукам, избавиться, и жить дальше нормально.
Григорий АНТИМОНИ: К сожалению, это такая чистая теория. А жизнь на самом деле гораздо более жёсткая, несправедливая.
Татьяна ЦЫМБАЛ: Хорошо, надо же, нельзя же всё время с этим дамокловым мечом. Ладно, это такие проблемы, которые мы в студии не решим, тем более что мы не призваны их решать.
Григорий АНТИМОНИ: Хотя, понимать то, что происходит, это я бы сказал, какое-то…
Татьяна ЦЫМБАЛ: Разбираться в этом.
Григорий АНТИМОНИ: Всеобщее безумие, да? Потому что иногда приходит в голову такая мысль, что все сошли с ума. Каждый по-своему, да, но все сошли с ума. И вернуться в какое-то состояние, которое устроит всех, очень сложно.
Татьяна ЦЫМБАЛ: Очень сложно. Поэтому я говорю: не начинать. Нету, нельзя… Разные вероисповедания — как это примирить, Раз… То есть это очень сложно. Если даже люди близкие, казалось бы, по воспитанию, по возрасту, не понимают друг друга.
ПОЧЕМУ Я ВЕРНУЛАСЬ В КИЕВ?
Григорий АНТИМОНИ: Таня, а почему вы вернулись в Киев?
Татьяна ЦЫМБАЛ: Мне в 2022 году тоже задали такой вопрос. Причём на чемпионате мира… Играла сборная Канады, играл матч, был Канады и Латвии, и я болела, потому что дочка там играла. И я значит… А как я соскучилась… С… Я же с ними могу поговорить свободно. И я подхожу туда, а там тоже сидят такие какие-то моего возраста тёти. И я обращаюсь на русском языке к ним и говорю: «Я обращаюсь к вам по-русски, потому что мы с вами в одно время ходили в советскую школу, да, вы…» И я говорю: «я из Киева». Они… Да, вы у нас тоже, у нас по радио всё время говорят о том, что как этот тревожный чемоданчик там и что туда надо положить, и как себя вести, если будет вдруг тревога, всё. И а вы? … А я говорю: «да, я говорю, уже возвращаюсь сейчас в Киев». И такой: «А зачем?» А я думаю: «А что сказать? Как это сформулировать?» Я говорю: «, там дом, это всё. Там мой дом».
Татьяна ЦЫМБАЛ: Дим. Так, там… Мий кит… Котик… Там мой, там моя жизнь. И здесь часть моей жизни теперь. Моя дочка идёт. Это такое всеобъемлющее понятие — дом. Это и память, это и прошлое, настоящее, И я надеюсь, ещё обязательно будущее в том доме.
Григорий АНТИМОНИ: Да, это без этого, собственно, без этой надежды и даже веры в это…
Татьяна ЦЫМБАЛ: Да, пожелайте моему дому мира.
РОССИЯ И УКРАИНА: «ТА РОССИЯ, КОТОРУЮ Я ЛЮБИЛА, УЖЕ ИСЧЕЗЛА»
Григорий АНТИМОНИ: Я ещё, хотел с вами поговорить о такой, довольно сложной теме — это Россия — Украина. Завтра, предположим…
Татьяна ЦЫМБАЛ: Меня интересует Украина.
Григорий АНТИМОНИ: Я понимаю, да, но Россию никуда не передвинешь. Она будет все время.
Татьяна ЦЫМБАЛ: В силу того, что это ближайшие соседи. Только в силу этого. Та Россия, которую я любила, ездила, которую я помню с тёплым чувством, её уже нет. И когда, опять же… Я даже не помню, может быть, при первой встрече я вам это говорила, что, когда то, что мы любили, то, что мы слушали… Этих бардов, эти, господи боже мой… Окуджава, всё это же, это то время, эти стихи на площадях, эти шестидесятники — всё это было. У нас немножко только другое было шестидесятничество. Наше шестидесятничество было замешано на национальной идее, потому что хотелось говорить на своём языке, потому что хотелось песни, хотелось просто, праздновать, скажем, по-своему Рождество, колядки петь там как-то. А нельзя было это всё. Это отдельный тоже разговор, неважно уже было, что было. Но я уже сбилась, честно говоря, что-то я зашла немножко в другую сторону. Грегори, если можно повторить вопрос.
Григорий АНТИМОНИ: Речь идёт… Сейчас речь шла про то, что Украина — Россия, разное было шестидесятничество.
Татьяна ЦЫМБАЛ: Я хочу… Да, раз это тезис ушёл, это другая Россия. И тех людей просто нет. Это другие люди. Это другие люди. Просто физически другие люди. И когда я смотрю там где-то в чатах, да, что-то такое обсуждают, боже… Какие песни там, Визбор… Я говорила об этом, да. И как же, как же, как же так? Такие песни у них, а они убийцы, они такие… Ребята, это не они, это не Визбор, это другие. Те были…И мой муж, так, моих детей отец, он к ним относился. Это была та техническая интеллигенция, которая «Новый мир», которая Солженицын, которая «физики-лирики», это всё, Это были другие люди. И я думаю: откуда корни, почему так всё? А потому что была страшная война, потому что была победа, которую завоевали их папы, которыми они гордились, а не критиковали, что они не так это что-то сделали, и «олдскул», и вообще всякое такое, И они гордились, и они гордились своей страной, потому что, как же — первый космонавт советский, правильно?
Татьяна ЦЫМБАЛ: И что только… Да… И первый спутник советский, и всё. И это было действительно… Это было… Я помню, с каким чувством я шла на девятое мая, с каким чувством я читала… Девятое мая, возложение венков к могиле неизвестного, как читала Вера Янютина это в Москве — гениально совершенно, сердце замирает. И ты понимаешь, что это за момент, что это за день такой. И почему вдруг моего папу, который прошёл эту войну и воевал не только в Красной армии, а воевал ещё с Маки, в Европе, во французском сопротивлении, почему его вычёркивают, и всё, и победило только вот… … Только там это всё правильно. Как это может быть? То есть есть вещи, которые не то что необъяснимы, а просто их принять даже нельзя. Не то что там задуматься, объяснять. Поэтому, когда вы говорите про будущее России, пусть думают, как им преобразовать рабкрин, да, у них задачи эти там стоят, всегда будут стоять. Поэтому я думаю о будущем Украины. Это меня очень… Единственное, что повторяю, что это очень близкие соседи, и нам нужно решить, как мы будем жить рядом. И нам, знаете… Есть такая очень известная фраза, для того, чтобы особенно не заморачиваться с какими-то формулировками, я просто хочу сказать, что лучше быть здоровым и богатым, чем больным и бедным. Надо быть сильным, надо быть экономически состоятельным, да, надо так жить. И чтобы с тобой считались.
Григорий АНТИМОНИ: Для этого надо верить в ВСУ. Другого варианта нет.
Татьяна ЦЫМБАЛ: И там есть в кого верить. Да. Это да. Это да. И сейчас нужно как-то, действительно очень важно, что это единство существует всё-таки в обществе, что как это люди почувствовали и я ещё раз повторяю: я чувствую это гражданское общество, то есть я чувствую это очень мощное волонтёрское движение, я чувствую донаты бесконечные, да, и люди дают. И поэтому я хочу сказать огромное спасибо канадцам., это страна, которая первая в западном мире признала независимость Украины второго декабря 1991 года. Первого декабря у нас был референдум, который подтвердил акт о независимости,августовский, да, 1991 года. А второго Канада признала независимость Украины. Я благодарна тем людям, которые помогают, поддерживают. И когда и сейчас висят украинские флаги на домах. И это так важно и так дорого. И повторяю, знают те люди, которые помогали, просто помогали даже нам, моей семье, в очень трудное, самое первое время. Помогайте. И мы получали… Я не забуду эту фотографию… У них закрыты лица, эти ребята, которым оптику прислали, там всё-такое, берцы, всё надо было, И они стоят с нашей этой оптикой. И так вот… Вы это просто фантастика. Так что извините, Грегори, тут уже, знаете… Остапа понесло.
ЧТО ВОЙНА ИЗМЕНИЛА ЛИЧНО ВО МНЕ
Григорий АНТИМОНИ: Я хотел ещё это лично к вам: что у вас поменялось во время этой войны?
Татьяна ЦЫМБАЛ: Переоценка, конечно, произошла определённых ценностей. Я стала больше вникать интересоваться какими-то политическими событиями, честно говоря. Я знала, но вникать самой, анализировать, сопоставлять всё это — это вот… Дальше, повторяю вам, что война научила быть внимательней и бережней относиться к тому, кто рядом. И не только потому, что у тебя какой-то расчёт, что «а вдруг потом с тобой… Так тебе тоже помогут», но это какое-то чувство такое, что мы родственники. Мы… Мы… Мы… Как говорят: чтобы стать родными со своими детьми, надо с ними… Надо с ними ходить в театр, смотреть вместе фильмы, пережить какие-то эмоциональные… Какие-то эмоции, какие-то такие чувства. Мы это всё сейчас все вместе переживаем. И поэтому ближе. Я вам говорю: даже опрос этот свидетельствует, да, об этом. Нам надо, и мне надо научиться жить с этим. То есть уже маленький мой пауэрбанк, который мне был на одну лампочку, да, чтобы там как-то пересидеть, я понимаю, что может долго не быть света, да, мне надо подумать об этом и как-то себя обеспечить. Мне нужен интернет, мне надо подумать, как… Это всё есть. Это сейчас входит в нашу жизнь. Если бы вы знали, когда блэкаут, там несколько часов… У меня центр города, и вся улица гудит, потому что генераторы, генераторы там, а всё работает. Работают ресторанчики, работает блинная у меня в доме, работают магазинчики. Как? Надо, чтобы был свет. Надо, чтобы… То есть без света же никак. И это всё гудит. Оно, конечно, достаёт, особенно когда тебе надо заснуть, но это наше, и надо с этим жить. Более того, вам скажу, что, говоря о том опросе и о том, что украинцы учатся жить в этих условиях, из-за этого у них держится этот уровень мотивации к жизни и даже повышается ощущение, , будем говорить грубо, счастья, то есть жизни нормальной — это я так понимаю, связано именно с такими проявлениями, которые… Смотрите: сидели бы все по конурам своим, в темноте, испуганные, ожидая, что сейчас может прилететь, и опять нету света… А выходят во дворы, в лютый мороз, потому что в квартире восемь градусов. Выходят и выносят солёные огурчики, варенье, самогонку, всё, что у кого есть, включают музыку — и жизнь. И так поддерживают друг друга. И это очень дорого. С этим надо научиться жить. Это наше испытание.
НЕНАВИСТЬ ИЛИ ОТТОРЖЕНИЕ?
Григорий АНТИМОНИ: У вас появилось чувство ненависти?
Татьяна ЦЫМБАЛ: Я не знаю, что это такое — это чувство. Я знаю, что такое любовь. Я не знаю, что такое чувство ненависти. Отторжение. Отторжение. Не хочешь. И не только у меня. Отторжение от… Давайте так говорить… Басилашвили, наши фильмы с ним я смотрю, с Фрейндлих, Басилашвили, Чурикова, эти, да, Ахеджакова. Не потому, что они так себя проявили. Я думаю, что они так себя проявили, потому что они такие, потому что они притягивают, потому что они несли несли глубину, добро какое-то, такое… Это было наше всё общее. Но я же говорю, к сожалению, эти люди уходят, и приходят новые, которых я не знаю И честно говоря, не очень… Не очень знаю. После того, как я услышала «гойда», после того, как я… Я не хочу. Слушайте, зачем, если столько хорошего дома?
Григорий АНТИМОНИ: Я думал, чем закончить нашу встречу, и вспомнил фразу: «Жизнь даётся многим, а старость — только избранным». Желаю вам мудрой, доброй и здоровой старости.
Татьяна ЦЫМБАЛ: Спасибо. Спасибо большое. Это… Это тоже мудрость, к которой я пришла. Я вам сказала, когда мы говорили о моих детях и внуках, я благодарна Господу Богу, что я дожила и их вижу. Огромное вам спасибо.
Григорий АНТИМОНИ: Спасибо прежде всего вам. И я надеюсь, что мы с вами встретимся здесь, в Киеве, но где-то ещё встретимся обязательно.
Татьяна ЦЫМБАЛ: Да, обязательно. Приезжайте в Киев, не бойтесь. К нам приезжают, и у нас много и журналистов, И люди некоторые даже остаются жить в Киеве, кто работал где-то в посольствах и всё. Потому что это удивительный город. Город, который, из пепла восставал и живёт, как его назвал наш классик — “вечный славянский город”. И мы всегда рады всем, кто приходит с добром.
Григорий АНТИМОНИ: Хорошо. Тогда ещё раз спасибо за то, что вы уделили нам время. И я напоминаю нашим зрителям, что у нас в гостях была Татьяна Цымбал, и те две программы, которые нам удалось сделать, я думаю, будут вам интересны.
Татьяна ЦЫМБАЛ: Я очень на это надеюсь. И ещё раз огромное спасибо Канаде. Мира и процветания.